Книга Сезон урожая, страница 160 – Бринн Уивер

Личина сброшена, и дружелюбия городского шерифа больше нет.

— Однако литературное искусство… ну, скажем так, я любитель поэзии. Особенно Шарля Бодлера.

Обрывки мыслей собираются воедино. Замешательство. Осознание. Горе.

И бездонная ярость.

Костяшки белеют на рукоятке трости.

— Убийца с пером, – шипит он одними губами.

На моем лице воцаряется широкая улыбка. И я вдруг начинаю все чувствовать. Учащенное сердцебиение. Прилив возбуждения, покалывающий во всем теле. Артур прячет ярость под слоями ненависти – ненависти не только ко мне, но, несомненно, и к себе. Он ведь никогда не догадывался, насколько близко я был.

— Знаете, мистер Ланкастер, я и не думал оставаться на Гиблом Мысе, – говорю я. – Задержался только из-за вас.

Его брови опускаются. Он, кажется, не впечатлен этим откровением.

— Чтобы стать ничтожным городским шерифом? Как мучительно банально.

— Лично я думаю, в этом есть определенная симметрия, вы не находите?

— Нет, – говорит он.

Я ухмыляюсь.

— Вы годами искали Убийцу с пером. Искали и не находили человека, который отнял вашу любимую Поппи. А я был прямо рядом с вами, помогал искать.

Глаза Артура сужаются, но он сохраняет самообладание.

— Полагаю, вы просто слишком хорошо умели играть никчемного полицейского. Возможно, это дается вам более естественно, чем псевдоинтеллектуальный образ маньяка, который вы так стараетесь воплотить. – Он фыркает, его взгляд скользит по мне сверху вниз, прежде чем вернуться к лицу. – Вы знали, что Бодлер регулярно клянчил деньги у своей дорогой мамаши, когда не прятался от кредиторов и не трахал весь Париж? И в конце концов это его сгубило. Безответственный идиот!

Рука сжимается в кулак, и кожаная перчатка скрипит. Хватку он точно не растерял. Нужно проверить, способен ли старик кусаться.

— Всегда восхищался вашими архаичными колкостями. Про блоху мне особенно понравилось. Боюсь, буду скучать по вашему острому языку.

Я делаю еще шаг к углу столешницы, разделяющей нас. Наступает секундная тишина. Артур должен был отступить. Но нет.

— Почему моя дочь? – наконец говорит он, требуя, а не спрашивая. – Почему вы остались здесь?

— И раньше наказывал других серийников, – поясняю я. – Иногда убивал каких-нибудь дальних родственников. Любого, кого они, казалось, ценили. Однако, когда я наблюдал за ними, чтобы увидеть, какие эмоции вызовет мое искусство, видел только апатию, или разочарование, или гнев и удивление. Горя не было никогда. – Я стучу пальцами по стойке, затем указываю в сторону старика. – Пока не встретил вас.

Челюсть Артура работает, сжимаясь и разжимаясь в новом приливе ярости. Его глаза застилает влажная пелена. Может, если бы он прожил достаточно долго, это единственное воспоминание сохранилось бы особенно отчетливо. Его мертвая дочь, валяющаяся на полу, – мое лучшее произведение искусства.

— Просто вы уникальны. У вас была такая жизнь, которую я считал невозможной для людей с нашими… наклонностями. Я находил это глубоко захватывающим. И хотел быть похожим на вас.

— Вы никогда не будете похожи на меня.

— Вы правы. – Обхожу угол кухонного острова и оказываюсь лицом к лицу с Артуром Ланкастером. – Я лучше.

Даже не глядя вниз, он понимает, что у меня в руке. Множество таких ситуаций отточили его инстинкт.