Книга Своею рукой, страница 15 – Александр Фрост

Астахов сел в кресло.

На ящике с железом стояла коробка с картотекой — двести восемьдесят одна карточка, разложенная по трём отделениям.

На стене висел ватман, на который он сводил то, что не помещалось в дела.

Он взял ручку и дописал внизу, под чертой:

«Четвёртый род — Бережные. Ключи, Заозёрье. Считается угасшим. Один жив. Возраст ок. 80. Первый известный случай — 1968. Не закипает: решил однажды и с тех пор исполняет. Настя — 11 апреля. Через сутки после «их надо собрать». Я — узел. Их девять».

Он посмотрел на последнюю строчку.

Потом зачеркнул «девять» и написал «десять», потому что вспомнил про Гаевого.

К матери он приехал в конце октября, впервые после больницы.

Пашка довёз и остался в машине, сказав, что «это не мой разговор».

Нина Егоровна открыла дверь, увидела костыли и молча ушла на кухню ставить чайник, и это заняло у неё дольше обычного.

Астахов сел.

— Мам.

— Не сейчас, — сказала она от плиты.

Он подождал.

Она разлила чай, села напротив и сложила руки.

— Теперь говори, — сказала она.

И он рассказал.

Он рассказал про девять дней. Про то, что Настя нашла Ольгу второго апреля через тётку в Волоцке. Что приходила девять дней подряд и сидела на чужой кухне по четыре часа. Что восьмого апреля узнала приговор, девятого вернула медь у моста, а десятого сказала: их надо собрать.

Он рассказал про «своею рукой».

Он рассказал, что одиннадцатого апреля, через сутки, её машина ушла с моста.

Мать слушала, не перебивая, и один раз встала и закрыла форточку, потому что с улицы шумели.

Когда он закончил, она долго молчала.

— Значит, она успела, — сказала Нина Егоровна.

Астахов поднял голову.

— Что?

— Она успела найти своих, — сказала мать. — Девять дней, Миша. Она девять дней разговаривала с человеком, который знал.

Она смотрела в стол.

— Я двадцать девятого марта сказала ей: закрой глаза и живи, — проговорила она. — И считала, что последнее, что она от меня слышала, — это вот это.

— Мам.

— Дай сказать, — сказала Нина Егоровна. — Я два с половиной года живу с тем, что моя дочь умерла через две недели после того, как я её выгнала со своей кухни.

Она подняла глаза.

— А теперь ты мне говоришь, что после меня у неё было девять дней, — сказала она. — И что в эти девять дней она сидела и училась. И что в последний вечер она сказала не «мне страшно», а «их надо собрать».

Она вытерла лицо ладонью — коротко, зло, точно так же, как это делала два с половиной года назад мать Алины Тищенко в ординаторской на Заводской.

— Значит, она не одна была, — сказала Нина Егоровна.

Они просидели на кухне до одиннадцати.

Мать спрашивала, а он отвечал — про Ольгу, про её кухню, про то, что она собирала бумаги тридцать лет, про то, что испугалась.

— Она жива? — спросила Нина Егоровна.

— Жива.

— Ты с ней разговариваешь?

— Она сказала, что больше не придёт.

— Придёт, — сказала мать.

— Почему?

— Потому что ей шестьдесят шесть лет и она отдала тебе всё, что у неё было, — сказала Нина Егоровна. — Люди так не делают, когда собираются уходить насовсем. Люди так делают, когда собираются вернуться и посмотреть, что ты с этим сделал.

Она собрала чашки.

— Миша, — сказала она от раковины. — Я тебе год назад сказала: не рассказывай мне заранее, расскажешь, когда сделаешь.

— Помню.

— Я это отменяю, — сказала мать.