Книга Своею рукой, страница 14 – Александр Фрост

Он убрал телефон.

— Он это написал сам, — сказал подполковник. — Я его не просил.

Астахов молчал.

— Михаил Сергеевич, — сказал Клименко. — Вы лежали одиннадцать дней со штифтом в ноге, и за эти одиннадцать дней в моём отделе раскрыли похищение человека.

— Раскрыл Радченко.

— Раскрыл Радченко по вашей схеме, — сказал Клименко. — И вот это, между прочим, и есть ответ на вопрос, который я задавал вам два года.

— Какой?

— Есть ли у вас методика, — сказал подполковник. — Есть. Я её теперь могу пощупать: шесть пунктов на двух листах, написанные лёжа, и по ним семилетний участковый находит человека живым на одиннадцатые сутки.

Он встал.

— Обобщение я напишу сам, — сказал он. — С вас — только эти два листа.

Он застегнул куртку.

— И ещё одно, — сказал он. — Вам полтора месяца больничного. Я вас после него выведу не в отдел.

Астахов приподнялся.

— Куда?

— Ко мне, — сказал Клименко. — Заместителем.

— Артур Богданович.

— Не отказывайтесь сегодня, — сказал подполковник. — Подумайте до ноября.

Он пошёл к двери и обернулся.

— И я вам объясню, зачем мне это, — сказал он. — Я в этом году понял, что вы работаете так, будто после вас никто не придёт. Так вот, я хочу, чтобы пришли.

Симоненко догнала его во дворе бани, когда Пашка уже подогнал машину.

— Михаил Сергеевич.

— Валентина Ивановна.

Она стояла в халате, на холоде, и не собиралась возвращаться.

— Я вам одно скажу, — проговорила она. — Я про это две недели думаю, с тех пор как к нам приходила эта, в очках.

— Она приходила в баню?

— Нет, — сказала Симоненко. — К вам, в Слободу, летом. Я её тогда двадцать минут в окно рассматривала.

— И?

— И я вам вот что скажу, — сказала банщица. — Вы мне велели не лезть в подвал, и я не лезу. Я честно, я туда ни разу.

— Я знаю.

— Но я в доме живу, — сказала она. — Восьмой месяц. Я там полы мою, я там печку не топлю, потому что газ, я там вашего жильца кормлю молоком, хотя вы мне про него ничего не говорили.

Астахов посмотрел на неё.

— Валентина Ивановна.

— Молчу, — сказала Симоненко. — Я не про это. Я про то, что дом ваш стоит крайний, за ним овраг и гаражи. И к нему с трёх сторон подойти можно, а видно только с улицы.

Она поплотнее запахнула халат.

— Я сорок семь лет в бане проработала, — сказала она. — Я про людей знаю одно: если кто чего задумал, он сперва приходит посмотреть.

— И?

— И за последний месяц к вашему оврагу трижды подходили, — сказала Симоненко.

Астахов замер.

— Кто?

— Не знаю, — сказала она. — Я из кухонного окна вижу только край. Мужчина. В тёмном. Стоял и смотрел на дом.

— Когда?

— Двадцать девятого сентября, — сказала банщица. — Восьмого октября. И позавчера.

— Почему вы мне не сказали?

Симоненко посмотрела на него.

— Потому что вы лежали в больнице со штифтом, — сказала она. — А что бы вы сделали?

Выписали его двадцать восьмого сентября.

Пашка увёз его на Тополиную, потому что в квартире на Восьмой Заводской не было ни лифта, ни человека, а в Слободе была Симоненко, которая объявила, что «раз он приехал на костылях, значит, будет есть по расписанию».

Первые три дня он спал.

На четвёртый он спустился в подвал — на костылях, по кирпичной лестнице, двадцать минут, с двумя остановками, и Пашка страховал сзади и молчал, потому что понимал, что говорить нельзя.