Книга Неправильное лицо, страница 5 – Александр Фрост

Гаевой сидел, глядя в асфальт.

— И что мне теперь делать? — сказал он.

— Ничего, — сказал Астахов.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Астахов. — Жить дальше. Работать в автосалоне. Гулять с собакой. Не искать никого специально. Не рассказывать никому, кроме меня. Спать по ночам, для чего сходите к врачу и попросите нормальное снотворное на две недели.

— И всё?

— И всё, — сказал Астахов. — Это не дар и не миссия, Роман Валентинович. Это свойство зрения. Оно ничего от вас не требует.

Гаевой поднял голову.

— А от вас потребовало?

— От меня — да, — сказал Астахов. — Но у меня в семье был подвал с книгой, а у вас нет.

Гаевой позвонил на четвёртый день после разговора на лавке, в полночь.

— Михаил Сергеевич. Простите.

— Слушаю.

— Я не могу спать, — сказал он. — Не как раньше. Раньше я не спал от страха, а теперь от мыслей.

— Говорите.

— Вы мне сказали: жить обыкновенно, — сказал Гаевой. — Я четвёртый день пытаюсь.

— И?

— И у меня не выходит, — сказал он. — Я сегодня в салоне обслуживал клиента и весь разговор смотрел ему в лицо. Просто смотрел, понимаете? Не мог оторваться. Он спросил, всё ли со мной хорошо.

Астахов сидел у себя на кухне.

— Роман Валентинович, это пройдёт.

— Когда?

— У меня заняло полгода, — сказал Астахов. — Первые месяцы я смотрел на всех. Потом привык.

— К чему привыкли?

— К тому, что их мало, — сказал Астахов. — Вы сейчас думаете, что они везде. Это ошибка начинающего. Их в городе, может, семь.

— Семь?

— Семь, — сказал Астахов. — На четыреста тысяч жителей.

В трубке было молчание.

— Мне от этого не легче, — сказал Гаевой наконец.

— Легче, — сказал Астахов. — Просто не сегодня.

Он помолчал.

— И вот ещё, Роман Валентинович. Заведите тетрадь.

— У меня есть.

— Заведите вторую, — сказал Астахов. — В первой у вас страх. Во вторую пишите факты: дата, место, что видели, сколько секунд. Без выводов.

— Зачем?

— Затем, что через год вы её откроете и увидите, что записей семь, а не семьсот, — сказал Астахов. — И вам станет легче.

— Это вы так делали?

— Я так делаю до сих пор, — сказал Астахов.

Он положил трубку и посидел на кухне.

Потом достал из внутреннего кармана блокнот — четвёртый по счёту с февраля позапрошлого года — и записал:

«Гаевой Р. В. Звонок 00:07. Смотрит на всех подряд. Нормальная стадия. Проверить через месяц».

И только потом, дописав, поймал себя на том, что завёл на человека карточку.

Кожухарь выслушал его в конце июня и не перебивал ни разу.

— Свидетель у Дробота, — сказал он наконец. — Гаевой.

— Гаевой.

— Дробот его вывел из числа надёжных, психолог написала про стресс, — сказал следователь. — И вы с этим не согласны.

— Не согласен.

— На каком основании?

Астахов помолчал.

— Богдан Тарасович, — сказал он. — Я вам скажу так: я знаю ещё троих, которые говорили те же слова. Двое из них умерли.

Кожухарь очень аккуратно положил ручку.

— Ваш брат — третий, — сказал Астахов.

В кабинете было душно, и на подоконнике по-прежнему цвела мелкая белая ерунда в горшке.

— Значит, всё-таки, — сказал Кожухарь.

— Я вам этого не говорил.

— Вы мне этого не говорили, — согласился следователь.

Он встал, подошёл к окну и постоял.

— Михаил Сергеевич, я вас попрошу об одном, — сказал он. — Не как следователь.

— Просите.

— Если этому мальчику что-нибудь понадобится — жильё, работа, справка, что угодно, — вы скажите мне.