Книга Неправильное лицо, страница 9 – Александр Фрост

— Брат, — сказал он. — Я двадцать пять лет думал, что он разбился, потому что не справился.

— Мать сказала, что он полез.

— Мать сказала «Витя полез», — согласился Пашка. — А я до прошлого года думал, что это про характер. Что он был упрямый и полез в драку.

Он положил руки на руль.

— А он полез в работу, — сказал он. — Он просто не закрыл её, когда дед закрыл.

Он завёл двигатель.

— И вот я сижу и понимаю, что мне надо было это узнать в двенадцать лет, — сказал Пашка. — А я узнал в тридцать семь и был в промежутке торговцем железом на рынке.

Астахов молчал.

— Не говори ничего, — сказал брат. — Я не за жалостью. Я к тому, что я теперь понимаю деда.

— В чём?

— В том, что он мне не дал ключ, — сказал Пашка. — Я бы в четырнадцать лет с этим ключом натворил такого, что ты бы меня сейчас в книгу вписывал.

Они ехали обратно в темноте, и Пашка вёл, потому что Астахов за четыре часа в Волоцке выкурил три сигареты — первые за одиннадцать лет — и брат отобрал у него ключи.

— Значит, тётя Рая подписала мировую, — сказал Пашка.

— В девяносто восьмом, — сказал Астахов. — Как дед.

— И умерла в том же году.

— В октябре.

Пашка помолчал.

— Брат, а ты про это думал? — сказал он. — В девяносто восьмом человек в пальто пришёл к четверым. Дед согласился в феврале. Гнатюк отказался в июне. Тётя Рая подписала где-то между.

— И умерла в октябре.

— И умерла в октябре, — сказал Пашка. — А Гнатюк, который отказался, прожил четырнадцать лет.

Астахов смотрел в тёмное шоссе.

— «Тебе не предлагали второй раз», — сказал он.

— Что это значит?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Но это значит, что предложение бывает не одно.

Он опустил стекло на два пальца, потому что в машине стало душно.

— И что второе — хуже, — сказал он.

К Ильчукам Астахов заехал в середине июня, в тридцать шестой раз, и застал их вдвоём — Ксюша уехала на практику.

— У неё практика на мосту, — сказал Ильчук с гордостью, которую даже не пытался скрыть. — Настоящем. Через Волоцк, реконструкция.

— Поздравляю.

— Я к ней ездил в воскресенье, — сказал он. — Стоял на берегу и смотрел, как она в каске ходит.

Марина принесла чай и села с ними, чего раньше не делала.

— Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я вас спрошу, а вы не отвечайте, если нельзя.

— Спрашивайте.

— Вы к нам ходите три с половиной года, — сказала Марина. — Я вас никогда ни о чём не спрашивала, я вам в позапрошлом году сказала почему.

— Помню.

— А теперь спрошу одно, — сказала она. — С вами всё хорошо?

Астахов поставил кружку.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что вы похудели и у вас руки другие, — сказала Марина. — Я в магазине двадцать лет за прилавком, я по рукам вижу.

Астахов помолчал.

— У меня непростой год, — сказал он.

— Это я и так вижу, — сказала Марина. — Я спрашиваю: вам есть куда прийти?

— В смысле?

— В прямом, — сказала она. — Вот вы к нам ходите. А к вам кто ходит?

Астахов подумал.

— Брат, — сказал он. — По субботам.

— А ещё?

— Напарник.

— Это работа, — сказала Марина.

Она встала и отнесла кружки в раковину.

— Вы приезжайте не по расписанию, — сказала она оттуда. — Я знаю, у вас там раз в две недели. Вы приезжайте просто так, когда плохо. Я вам пирог сделаю.

Ильчук сидел молча и крутил в пальцах карандаш.

— Она права, — сказал он, когда жена вышла. — Только она не знает главного.