Книга Тот, кто не дошёл, страница 15 – Александр Фрост

— Валерий Тимофеевич.

— Молчи, — сказал Гурьев. — Я тебе не помогаю. Я, наоборот, тебе гадость делаю: я тебе отдаю то, что двадцать один год не давало мне спать, и теперь оно не будет давать спать тебе.

Он откинулся на стуле.

— И вот тебе на прощание совет, — сказал он. — Не от начальника. От человека, который сорок лет служил.

— Слушаю.

— Заведи себе кого-нибудь, — сказал Гурьев. — Не сотрудника. Человека. Живого, дома, чтоб он тебя ждал и ничего про твою работу не знал.

Астахов молчал.

— Не заведёшь, — сказал Гурьев. — Знаю. Но я обязан был сказать.

Оксану Дорош Астахов вспомнил в начале июля — не потому, что забыл, а потому, что до неё три месяца не доходили руки.

Он приехал в Ключи в воскресенье.

Дом был обычный: шесть соток, теплица, качели, две девочки лет восьми и десяти, гонявшие кота.

Он просидел у неё четыре часа.

Он осмотрел дом, подпол, чердак и двор; расспросил про то, когда началось, что менялось, что пропадало и появлялось; съездил в сельсовет и посмотрел, кто жил в доме до Дорошей; выслушал соседку.

К вечеру он знал.

— Оксана Владимировна, — сказал он, когда девочки ушли в дом. — Он у вас с сорок седьмого года.

— Сколько?

— Дом построен в сорок седьмом, — сказал Астахов. — Он тут дольше, чем ваша семья, дольше, чем предыдущие хозяева, и, вероятно, дольше, чем эта улица.

— И что он?

— Ничего, — сказал Астахов. — Он живёт при доме. Он берёт по мелочи: молоко, если оставите, крошки, тепло от печки. За это он смотрит, чтобы в доме не текло и не горело.

— А в декабре?

— А в декабре вы поставили новый котёл, — сказал Астахов. — И убрали печь.

Оксана Дорош смотрела на него.

— Мы её заложили, — сказала она. — Она не работала уже.

— Он жил при ней, — сказал Астахов. — Теперь он живёт непонятно где, и ему плохо, и он ходит по дому и стучит. Это не угроза. Это как если бы у вас забрали кровать.

— И что делать?

Астахов подумал.

— В книге написано, что таким оставляют угол, — сказал он. — Любой. Печку не надо, но нужно место, где тепло и куда никто не лезет.

— У нас есть кладовка за котлом, — сказала Оксана. — Там всегда жарко, мы туда банки ставим.

— Уберите банки, — сказал Астахов. — Положите старое одеяло. И скажите вслух, что это его.

Женщина посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы сейчас серьёзно? — спросила она.

— Совершенно, — сказал Астахов.

Она проводила его до калитки.

— Михаил Сергеевич, — сказала она. — А сколько я вам должна?

Астахов остановился.

Он подумал о Пашке, который два года брал по три тысячи и объяснял, как надо, и о том, чем это кончилось дважды.

— Нисколько, — сказал он. — И если кто-нибудь когда-нибудь возьмёт с вас за такое деньги — вы мне позвоните.

К Ильчукам Астахов заехал в конце июля, в двадцать девятый раз.

Ксюша готовилась к поступлению и разложила по всей кухне листы с задачами.

— Мосты? — спросил Астахов.

— Мосты, — сказала она мрачно. — Только теперь мне говорят, что сначала три года общей вышки, а мостов не будет вообще.

— Будут.

— Откуда вы знаете?

— Я двенадцать лет учился быть сыщиком, — сказал Астахов. — Первые четыре года мне рассказывали про римское право.

Ксюша посмотрела на него с внезапным интересом.

— И помогло?

— Ни разу, — честно сказал он.

Ильчук вышел на кухню, вытирая руки.

— Она у нас теперь всех допрашивает, — сказал он. — Профессиональное.