Книга Тот, кто не дошёл, страница 14 – Александр Фрост

— Почему?

— Потому что я третьи сутки смотрю эту запись, — сказал следователь спокойно. — И я третьи сутки не могу дать ориентировку.

Астахов молчал.

— Я вчера вечером посадил перед экраном двух оперативников и попросил составить словесный портрет, — сказал Кожухарь. — Раздельно. Знаете, что вышло?

— Знаю.

— «Женщина лет сорока, полная, тёмные волосы», — прочитал следователь по бумажке. — И: «Женщина лет пятидесяти пяти, худощавая, светлые волосы, очки».

Он положил бумажку.

— Смотрели одну и ту же запись, — сказал он. — Одновременно, с одного экрана. Тридцать минут.

Шмелёв ждал его в машине у ворот рынка и ел мороженое.

— Ну? — сказал он. — Наговорился со сторожем?

— Наговорился.

— Мишань, я тебя спрошу, а ты как хочешь. — Шмелёв доел и вытер руки. — Я за два года понял примерно так: у тебя в этом городе есть человек десять, к которым ты ездишь и с которыми разговариваешь по часу. Дворник с Полевой. Банщица с Заводской. Сторож на рынке. Мужик с Крамского, к которому ты ходишь двадцать пять раз. Слесарь с вокзала теперь.

— И?

— И ни один из них не проходит ни по одному делу свидетелем, — сказал Шмелёв. — Ни один. Я проверил, я же бумажный человек, я умею.

Астахов молчал.

— Я не спрашиваю, кто они, — сказал Шмелёв. — Мы с тобой это в августе прошлого года закрыли, и я слово держу. Я про другое.

— Про что?

— Их становится больше, — сказал Шмелёв. — Год назад было трое. Сейчас — восемь или девять. И ты, Мишань, к ним ездишь всё чаще, и в отделе это уже замечают.

— Кто?

— Пока никто, — сказал Шмелёв. — Гурьев замечает и молчит, потому что уходит. Радченко замечает и восхищается, он думает, что ты агентуру строишь. А в сентябре придёт новый.

Он завёл машину.

— Я к чему, — сказал он. — Тебе надо решить, кто ты. Потому что майор уголовного розыска, у которого десять источников, — это одно. А человек, к которому в городе ходят с вопросами, — это другое.

— И что из этого хуже?

— Ничего, — сказал Шмелёв. — Оба нормальные. Просто их нельзя быть одновременно, а ты пытаешься.

Гурьев вызвал Астахова в конце июня.

— Приказ подписан, — сказал он. — Я ухожу третьего сентября. Преемника назовут в августе.

— Понял.

— Ничего ты не понял. Садись.

Гурьев достал из ящика папку — тонкую, потрёпанную, с истёршимися завязками.

— Это моё, — сказал он. — Личное. Я это двадцать один год вожу из кабинета в кабинет.

Он развязал тесёмки.

— Две тысячи четвёртый год, — сказал он. — Я тогда был опером, как ты. У меня по району за полгода пропало четверо. Все взрослые, все одинокие, ни одного тела.

Астахов взял верхний лист.

— Раскрыли?

— Нет, — сказал Гурьев. — И вот что: я тогда полгода ходил и чувствовал себя дураком, потому что у меня всё сходилось и ничего не доказывалось. А потом меня вызвал мой начальник — покойный Соловьёв — и сказал: Валера, закрывай.

— И вы закрыли.

— И я закрыл, — сказал Гурьев. — И через год он ушёл на пенсию и на проводах выпил и сказал мне одну вещь, которую я тебе сейчас передам, потому что мне тоже пора.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— Он сказал: «Валера, в каждом городе есть три-четыре дела, которые не раскрываются никогда. Не потому, что мы дураки. А потому, что они не про нас».

Гурьев завязал тесёмки и подвинул папку через стол.

— Забирай, — сказал он. — Мне на даче она не нужна.