Книга Тот, кто не дошёл, страница 12 – Александр Фрост

— Он мог ударить на замахе.

— Мог, — сказал Астахов. — Второе: из сумки пропали восемь тетрадей, а Ковтун про тетради говорит одну и на все допросах одинаково.

— Он мог их выбросить.

— Восемь клеёнчатых тетрадей, — сказал Астахов. — Пять килограммов. Куда?

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Ты сейчас в суде это будешь говорить? Что у покойного пропали восемь тетрадок, которые никто, кроме железнодорожного слесаря, не видел?

Астахов молчал.

— Вот, — сказал Шмелёв. — Вот в этом и дело.

Он потёр колено — оно у него ныло к дождю с прошлого августа.

— Я не спорю, что было девять, — сказал он. — Я тебе больше скажу: я тебе верю, и мне это не нравится. Я говорю про то, что у нас нет ни одного способа положить это в дело.

Он помолчал.

— И знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Если мы Ковтуна не отобьём, ему дадут восемь лет за то, чего он не делал. Он мразь, он обшарил мёртвого старика, и я лично ему за это руки бы не подал. Но восемь лет — это не за карманы.

Астахов встал и подошёл к окну.

— Значит, надо отбивать, — сказал он.

— Чем?

— Тем, чем всегда, — сказал Астахов. — Кто-то забрал восемь тетрадей и ударил старика. Значит, кто-то был в сквере между ноль сорока семью и двумя тридцатью. Значит, кто-то туда пришёл и оттуда ушёл.

— Камер нет.

— В сквере нет, — сказал Астахов. — А вокруг сквера — жилой дом, автостоянка, круглосуточная аптека и таксисты.

Шмелёв уже открывал блокнот.

— Аптека, — сказал он. — Аптеки все с камерами, у них по инструкции.

Никодимыч выслушал его в сторожке рынка, сидя на своём продавленном диване, и молчал минуты две.

— Ефим, — сказал он наконец. — Ну да. Он на вокзале с царя.

— Вы его знаете?

— Знаю, — сказал сторож. — Мы с ним, если считать по-человечески, соседи. Он там, я тут. Раз в несколько лет пересекаемся.

— Он вам про эту ночь говорил?

— Он мне вообще ничего не говорит, — сказал Никодимыч. — Ефим тяжёлый. Он потерянным живёт, а это, товарищ майор, портит.

— Как портит?

Сторож подумал, как объяснить.

— Мы все чем-нибудь живём, — сказал он. — Аркаша чужой болью, банный — паром и веником, я вот... — Он махнул рукой. — Неважно. А Ефим живёт тем, что люди роняют. И он их за это, знаете, немножко презирает. Столько лет смотреть, как люди теряют, — и не начать презирать невозможно.

— Он мне отдал тетрадь.

— Значит, вы ему сказали чьё, — сказал Никодимыч. — Тогда он не мог не отдать. У него на этом всё держится.

Он налил в две кружки заварки из чайника, который грелся на плитке круглосуточно с восемьдесят третьего года.

— А теперь я вам скажу, зачем вы на самом деле пришли, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что вы хотите спросить про женщину, — сказал сторож. — Ко мне тоже подходила.

Астахов поставил кружку.

— Когда?

— В мае, — сказал Никодимыч. — Числа шестнадцатого-семнадцатого, вскоре после вокзала. Пришла в сторожку, встала в дверях и спросила, где найти Астахова.

— И вы?

— И я сказал, что не знаю никаких Астаховых, — сказал сторож. — Как Валя в бане сказала.

— Она поверила?

— Нет, — сказал Никодимыч. — Она кивнула и ушла. Она, товарищ майор, и не ждала, что я скажу. Она приходила посмотреть.

— На кого?

— На меня, — сказал сторож.

Он отхлебнул чаю.

— И вот тут я вам скажу самое неприятное, — проговорил он. — Я семьдесят лет в этом городе. Меня за это время видели все, кому надо: и ваш дед, и его отец, и человек в пальто в шестьдесят третьем году, и всякие.