Книга Там, где кончается асфальт, страница 90 – Алексей Градов

Лед под ребристыми резиновыми подошвами тяжелых трекинговых ботинок Веры, не выдержав даже минимального, ювелирно распределенного и сбалансированного веса ее обмороженного, дрожащего тела, с сухим, резонирующим в замкнутом пространстве акустическим скрипом дает резкую, стремительно расходящуюся во все стороны густую паутину ослепительно белых, изломанных трещин. Эти зигзагообразные капилляры структурного разрушения вспыхивают в толще черного, глянцевого панциря подобно миниатюрным разрядам молний, недвусмысленно предупреждая о критическом, фатальном нарушении несущей способности промерзшей поверхности. Вера, колоссальным, выжигающим последние резервы истощенной нервной системы мышечным усилием подавив первобытный, рефлекторный порыв немедленно отшатнуться назад, к спасительному каменистому берегу, замирает абсолютно неподвижно. Ее правая нога, скользя по влажной пленке, нащупывает сквозь истончающуюся, угрожающе прогибающуюся ледяную корку твердый, надежный, скрытый под стремительным течением гранитный выступ массивного донного валуна. Она жестко, бескомпромиссно фиксирует центр тяжести, превращаясь в статичную, не дышащую ледяную статую, и медленно, преодолевая болезненный, стягивающий спазм в перенапряженных шейных позвонках, поворачивается лицом к надвигающейся из чернильного мрака массивной фигуре Шахова. В левом виске, абсолютно синхронно с каждым натужным, тяжелым толчком перегруженного адреналином миокарда, с ослепляющей, методичной силой бьет раскаленный свинцовый мигренозный пульс. Пальцы правой руки, окончательно потерявшие тактильную чувствительность от пронизывающего подвального холода карьерной котловины, судорожно, механически, до срыва онемевшего эпидермиса прокручивают гладкое серебряное кольцо на безымянном пальце, отчаянно пытаясь зацепиться за эту локальную, острую физическую боль как за единственный стабильный якорь в ускользающей, рассыпающейся на фрагменты реальности.

Вадим, чья огромная, подавляющая любую волю к сопротивлению туша только что с хрустом продавливала плотный снежный наст на обрывистом берегу, тяжело, с влажным, чавкающим звуком ступает на замерзшее русло Безымянного ручья. Его колоссальный стокилограммовый вес, многократно усиленный промокшей, напитавшейся водой многослойной зимней экипировкой и массивными, подкованными сталью рабочими сапогами, вызывает глухой, стонущий, низкочастотный гул всей ледяной мембраны, сковывающей стремительный таежный поток. Убийца, абсолютно, непоколебимо уверенный в своем тотальном, подавляющем физическом и территориальном превосходстве, останавливается ровно в трех коротких, выверенных шагах от застывшей на подводном валуне Веры. Эта дистанция математически идеальна для мгновенного, сокрушительного, не оставляющего шансов броска, полностью исключающего любую возможность уклонения или бегства. Тяжелая, полутораметровая стальная монтировка в его перепачканной сажей и чужой кровью руке угрожающе, ритмично покачивается в такт его сбитому дыханию, отражая тусклые, рассеянные, мертвенно-белые блики оставшегося далеко наверху, на краю карьерного обрыва зенитного фароискателя. Лицо Вадима, превратившееся после тяжелейшего термического ожога крутым кипятком в страшное, асимметричное, сочащееся желтой сукровицей месиво из вздувшихся волдырей и глубоких, кровоточащих порезов, искажается чудовищной, торжествующей гримасой. Его буквально распирает изнутри от токсичного, концентрированного, наркотического чувства собственной абсолютной, никем не контролируемой безнаказанности. В этом изолированном, наглухо отрезанном от цивилизации гранитном мешке, где нет ни случайных свидетелей, ни сотовой связи, ни работающих законов, он искренне ощущает себя всемогущим демиургом, единолично вершащим вопросы жизни и смерти. Густой, удушливый, едкий запах кислого вишневого табака, неразрывно смешанный с металлическим, приторным смрадом его собственной свежей крови и резким, аммиачным духом застарелого пота, агрессивно вторгается в пересохшую носоглотку Веры, перекрывая даже естественный, болотный аромат гниющих на дне ручья водорослей и прелой хвои. Жесткий, непреодолимый спазм намертво перекрывает ее травмированную в рукопашной схватке трахею, лишая спазмированные легкие последних глотков спасительного кислорода, но она не отводит прямого, немигающего, лихорадочно горящего взгляда от пустых, абсолютно черных, лишенных человечности зрачков матерого психопата.