Книга Там, где кончается асфальт, страница 78 – Алексей Градов

Она не попыталась удержаться на ногах. Инерция падения бросила ее прямо в глубокий, наметенный ветром рыхлый сугроб у самого крыльца. Снег, обжигающе стерильный и безразличный к человеческой агонии, забился за высокий воротник тактического анорака, моментально тая на разгоряченной, покрытой липким потом коже шеи и стекая тонкими, парализующими мышцы ледяными ручейками вдоль линии позвоночника. В левом виске, синхронно с каждым бешеным толчком перегруженного миокарда, начал методично бить тяжелый, раскаленный добела свинцовый молот мигрени, пульсация которого отдавалась режущей болью глубоко в глазных яблоках. Вера, задыхаясь, опираясь на локти, заставила себя оторваться от спасительной, но смертельно опасной мягкости снега. В ее правой, разодранной в сарае до живого мяса ладони был намертво, до побеления онемевших фаланг зажат массивный резиновый брелок с ключом зажигания. Жесткие, ребристые края пластика впивались в кровоточащую рану, смешивая техническую грязь с ее собственной сукровицей, но именно эта пульсирующая, острая боль служила сейчас единственным надежным якорем, удерживающим ее рассыпающееся сознание в объективной реальности. Этот кусок металла и резины был ее пропуском в жизнь.

Она поднялась на дрожащие, ватные ноги, утопая в снежной каше почти до середины бедра, и, низко пригнув голову, укрываясь за жестким козырьком капюшона, рванула вперед, в сторону чернеющего во мраке широкого навеса дровяника. Пространство внутреннего двора кордона, еще недавно казавшееся небольшим и понятным, теперь превратилось в бесконечную, враждебную полосу препятствий. Каждый шаг давался с колоссальным мышечным усилием, рифленые подошвы трекинговых ботинок скользили по скрытому под пухляком гладкому льду. Ветер бил в грудь короткими, жесткими толчками, словно невидимый гигант пытался отбросить ее назад, в распахнутую пасть дома. Внезапно правая нога Веры с глухим, болезненным стуком врезалась в скрытое под полуметровым слоем снега обледенелое березовое бревно, выпавшее из поленницы. Острая, пронизывающая боль прострелила надкостницу голени. Сустав не выдержал неестественного угла излома, и она с размаху, не успев выставить руки, рухнула лицом вперед в жесткий наст. Кристаллы льда изодрали обветренную кожу на скулах, в рот набилась колючая, безвкусная масса. Пальцы левой руки, окончательно потерявшие тактильную чувствительность от переохлаждения, судорожно заскребли по мерзлой земле, пытаясь найти опору. Спазм в трахее стал невыносимым, лишая возможности вытолкнуть из легких отработанный воздух.

И в этот самый момент, когда она, задыхаясь и сплевывая снег, пыталась встать на четвереньки, окружающий ее слепой, вращающийся белый хаос внезапно, кардинально изменил свой цвет. Густая, чернильная тьма ночного двора сзади нее резко, агрессивно вспыхнула пульсирующим, тревожным, багрово-оранжевым светом. Этот свет не был ровным свечением электрических ламп; он был живым, рваным, хищно дергающимся, отбрасывающим на сугробы длинные, изломанные, демонические тени. Вера, преодолевая жесткий спазм в шейном отделе, резко обернулась. Из распахнутых настежь дверей сеней, пробиваясь сквозь пелену бурана, наружу хлестал плотный, яростный поток открытого огня. Выстрел Захара из карабина в замкнутом пространстве и последовавшая за ним смертельная свалка двух массивных тел привели к неизбежной катастрофе: тяжелая чугунная печь-голландка, лишенная надежного фундамента, была окончательно опрокинута. Вывалившиеся из раскаленной топки горящие березовые поленья и россыпь красных углей мгновенно воспламенили сухие, пропитанные пылью занавески, старую дерматиновую обшивку дверей и исшарканные, пропитанные десятилетиями таежной сырости и ружейного масла половицы. Огонь, получив колоссальный приток свежего, богатого кислородом штормового воздуха из открытой двери, начал пожирать старый, высушенный временем сосновый сруб с пугающей, взрывной скоростью.