Книга Там, где кончается асфальт, страница 69 – Алексей Градов

Вадим тяжело, с влажным, тошнотворно чавкающим звуком отрывающейся от пропитанных свежей артериальной кровью неструганых половиц рифленой резиновой подошвы массивного зимнего сапога, перешагнул через неестественно изломанное, полностью обмякшее тело бессознательного Кирилла. Водитель лесовоза даже не опустил взгляда на распростертого у его ног парня, из пробитого виска которого на грязное дерево продолжала ритмичными, слабеющими толчками вытекать густая темная жидкость. Вся концентрация, вся звериная, спрессованная до предела хищная агрессия Вадима теперь была намертво, безжалостно сфокусирована исключительно на фигуре Веры, застывшей в узком пространстве между массивным сосновым столом и пышущей агрессивным жаром кирпичной кладкой раскаленной печи-голландки. Он начал медленно, плавно, с пугающей для его стокилограммового веса кошачьей грацией разворачивать свой широкий, обтянутый выцветшей термофутболкой корпус. Одновременно с этим поворотом его правая кисть, чьи толстые, перепачканные въевшимся машинным мазутом и чужой сукровицей пальцы сжимали прорезиненную рукоять шведского ножа Mora, совершила короткое, профессиональное, отработанное до автоматизма круговое движение. Углеродистое стальное лезвие, до этого направленное острием вниз в обратном хвате, с тихим шелестом рассекло плотный, прокуренный воздух и зафиксировалось в прямом, жестком, атакующем положении, направленном точно в район солнечного сплетения Веры. Багровые, нестабильные отсветы пламени из распахнутой настежь чугунной дверцы топки зловеще заиграли на коротком, отполированном до зеркального блеска клинке, обнажая идеальную, лишенную малейших зазубрин режущую кромку, созданную для глубокого, беспрепятственного проникновения в мягкие ткани.

Воздух в помещении, окончательно лишенный кислорода, выжженный открытым огнем и пропитанный густым, едким дымом от тлеющего на варочной панели шерстяного шарфа, казался густым, как расплавленный гудрон. Вадим остановился ровно в полутора метрах от Веры — на идеальной дистанции, не позволяющей ей дотянуться до него в рукопашную, но оставляющей ему пространство для одного единственного, сокрушительного выпада с выпадом корпуса. На его широком, покрытом жесткой щетиной и капельками обильной испарины лице медленно, ломая симметрию напряженных челюстных мышц, расползлась ледяная, абсолютно лишенная малейших признаков человеческой эмпатии усмешка. Это была гримаса абсолютного, безраздельного триумфатора, полностью контролирующего изолированную территорию.

— Ты ведь умная баба, сразу все просекла, да? — Его глубокий, вибрирующий баритон прозвучал в повисшем, искрящемся от напряжения воздухе удивительно ровно, без малейшей одышки, словно он не участвовал только что в жестокой смертельной схватке, а вел неспешную застольную беседу. Голос резонировал прямо в грудной клетке Веры, подавляя волю. — Только горе от ума, следователь. Никто отсюда живым не выйдет. Ни ты, ни этот малолетний придурок, ни старый дурак Захар, решивший, что может меня строить. Думаешь, кто-то будет искать здесь следы? Искать правду? Буран переметет все подходы на два метра. А к утру здесь будет только пепелище. Старая, сухая деревянная коробка, набитая паклей, полыхает как спичка. Опрокинутая по пьяни печь, заблокированная дверь. Обычная бытовуха, трагическая случайность на замерзшем тракте. Обугленные кости никто не сможет идентифицировать, а пожарные спишут все на пьяную драку замерзших путников. Огонь все спишет. И твои умные выводы сгорят вместе с тобой.