Книга Опознание, страница 82 – Алексей Градов

Слова защитника действуют на Смирнова как мощный разряд тока. Непробиваемый панцирь его многолетней безнаказанности с оглушительным хрустом лопается по всем швам. Магнат окончательно ломается. Его холодная надменность мгновенно трансформируется в глухую, уродливую, злобную истерику загнанного в бетонный угол зверя.

— Этот грязный ублюдок… — голос Смирнова срывается на сиплый визг. Он вцепляется побелевшими пальцами в край стола, глаза наливаются кровью. — Липинский сам во всем виноват! Он сам подписал себе приговор, когда решил шантажировать меня! Этот сопливый чертежник, интеллигент недоделанный! Он хотел сдать меня Москве! Из-за какого-то вонючего цемента он готов был разрушить всю империю, которую я строил десятилетиями! Да я создал этот порт! Я дал этому мертвому городу рабочие места и инвестиции! Это мои деньги! Я всё здесь решаю! Я! А он хотел пустить всё прахом из-за своих жалких моральных принципов!

Его крик гулко отражается от звукоизолирующих панелей, но Гранин смотрит на бьющегося в истерике убийцу с абсолютным, ледяным спокойствием хирурга. Следователь не испытывает ни торжества, ни радости — только глухую, невыносимо тяжелую усталость от этой долгой схватки.

Гранин молча пододвигает к трясущемуся олигарху стандартный бланк протокола допроса подозреваемого и подсовывает ему свою синюю шариковую ручку.

— Пишите, Смирнов, — тихо, но твердо произносит Гранин. — Своей рукой. Я, Смирнов Виктор Сергеевич, добровольно заявляю о совершенном мною преступлении. И далее по тексту.

Магнат дрожащей, непослушной рукой берет дешевую пластиковую ручку. Первые буквы на белой бумаге получаются кривыми, прыгающими, но он уже не может остановиться.

Спустя полтора часа Гранин молча забирает плотно исписанные, скрепленные подписями листы чистосердечного признания. Он аккуратно складывает их в картонную папку, тяжело поднимается со стула, превозмогая пульсирующую боль в сломанных ребрах, и выходит из душной допросной комнаты. Тяжелая железная дверь с лязгом захлопывается за его спиной. Майор идет по пустому коридору управления, где одна за другой с тихим щелчком гаснут люминесцентные лампы ночной смены. Он останавливается у огромного окна. За стеклом над горизонтом медленно, нехотя занимается бледный, холодный рассвет.

Спустя три недели после катастрофического шторма величественное серое здание Октябрьского районного суда Островска напоминало растревоженный улей. Просторный зал судебных заседаний, обычно видевший лишь унылую череду мелких краж и бытовых конфликтов, сегодня не мог вместить и половины желающих. Проходы были плотно забиты репортерами телеканалов, объективы массивных телевизионных камер хищно бликовали в свете люминесцентных ламп. В душном воздухе висела осязаемая смесь запахов мокрой зимней одежды и человеческого пота. Жители города, недавно со страхом наблюдавшие, как стихия пожирает порт из-за рухнувшей фальшивой дамбы, пришли сюда, чтобы лично увидеть крушение тех, кто возомнил себя неприкасаемыми хозяевами жизни.

В массивной зарешеченной клетке, отгороженной толстым пуленепробиваемым стеклом, сидели Виктор Смирнов и Олег Воронов. От прежней надменной лощености строительного магната не осталось и следа. Смирнов сильно осунулся, постарел на десяток лет, его лицо приобрело землисто-серый оттенок, безошибочно выдающий обитателей следственных изоляторов. Он абсолютно безучастно смотрел в паркетный пол, нервно теребя оторванную пуговицу на мятом пиджаке без галстука. Воронов сидел рядом, ссутулившись и пряча глаза от ярких вспышек. Вокруг них, словно карточный домик, стремительно рассыпалась вся городская элита. Система, десятилетиями сытно кормившаяся из рук влиятельного олигарха, теперь безжалостно пожирала его самого, инстинктивно отсекая зараженные органы ради спасения.