Книга Танцовщица для небесного бога, страница 70 – Ната Лакомка

Страшная фреска. Притягательная и отталкивающая одновременно. Анджали смотрела, не в силах понять, что за историю рассказывает картина. Ни о чем подобном она не слышала в школе апсар, а ведь им преподавали истории из жизни богов.

— Какое прекрасное дитя посетило наш храм, — раздался за ее спиной старческий надтреснутый голос. — И тебя пленил Господин-который-живет-под-землей? Сейчас он, верно, танцует от радости на вершине горы Кайлас — еще одна рыбка попалась в его сети.

Анджали оглянулась. За ней наблюдал древний брахман, немощный и согбенный. Глаза его слезились, но смотрел он зорко. На шее у него было ожерелье из странных жемчужин неправильной формы — кривоватых и почти плоских. Жемчужины были не белыми, как носили брахманы, а со спиралевидным бежевым узором, словно из каждой жемчужины глядел внимательный глаз.

— Здесь нарисован танец, господин, — сказала Анджали почтительно. — Это заинтересовало меня. Надеюсь, я не нарушила никаких правил вашего храма?

— Не нарушила, — ответил брахман, возжигая курильные палочки. — Просто женщины редко приходят сюда. Боятся. Поэтому я удивился, увидев тебя.

Он замолчал, и Анджали тоже почтительно молчала, пока не поняла, что старик не намерен больше разговаривать. Следовало уйти, но любопытство пересилило.

— Могу я спросить, господин, почему женщины боятся приходить? И почему вы говорите, что я попала в сети? Я не чувствую никакого вмешательства в мою волю.

Брахман повернулся, глядя насмешливо.

— Ты уже увлечена. Всякий, кто видел черный танец господина Гириши, не может ему сопротивляться. Эту фреску написал Майя Данава, великий подземный мастер, и хотя картинки — всего лишь бледное отражение реальности, она все равно притягивает и поражает в самое сердце.

— Может, это заслуга художника, а не натуры? — спросила Анджали шутливо.

— Можешь думать так, — сказал брахман, раскладывая цветы на алтаре. — И не надо смотреть на меня умильно, юная красавица. Я уже слишком стар, чтобы взгляд красивых глаз имел надо мной власть.

— Говорят, мужчина становится слишком стар для женщины только когда умирает, — сказала Анджали нарочито наивно.

Брахман посмотрел на нее изумленно, а потом рассмеялся:

— Лукавая змейка, — сказал он, продолжая раскладывать цветы.

В его голосе Анджали уловила приязнь и пустилась в осторожные расспросы:

— Вы говорили про черный танец, господин. Я — апсара, и танец — мое ремесло, но о черном танце никогда не слышала. Не могли бы рассказать, что это?

— Апсара… ремесло… Танец — это не ремесло, а майя! Колдовство! Тебе не следует рассуждать о том, до чего тебе как до звезды небесной.

Подобные слова задели самолюбие, и Анджали поспешно заговорила:

— Вы не правы, господин! Нас обучают теории танца, и я знаю, что танец — это слияние трех прекрасных — ритма, музыки и божественного наития, — она повторила те слова наставницы Сахаджаньи, что слышала на уроке, и прибавила те, что слышала от нее наедине: — Танец — слияние земного и небесного. Ноги наши касаются земли, а мысли парят в небесах.

— Красивое дитя! — сказал брахман со смехом. — Ты не знаешь и сотой части того, что известно господину Гириши.

— Вы называете его аскетом…[1] Но разве аскет может танцевать?

Брхман закончил с цветами, поклонился алтарю и обернулся к девушке: