Книга Королевская кровь-14. Часть 2, страница 159 – Ирина Котова

Спасибо тебе за заботу. Я не думаю, что они понадобятся — я же виталист, почувствую, когда пора в роддом, да и до Лесовины, если не решусь вернуться в Иоаннесбург, успею добраться. Но понимаю, мало ли что.'

'Люджина, здравствуй. Я прекрасно знаю, что ты можешь и всегда могла позаботиться о себе сама. Но ты сейчас не одна. Я все равно с тобой, я беспокоюсь о тебе, ты дорога мне, и мне хочется прикрыть тебе спину, как ты всегда прикрывала мою. Извини, что сделал это тайно — но если бы я спросил, ты бы однозначно отказалась.

Я бы уже сейчас приехал уговаривать тебя вернуться, если бы не понимал, что тебе нужно подышать и побыть без меня. Мне тяжело это дается, поверь.

И, заметь, я не поселил рядом с тобой пару психотерапевт-психиатр, хотя мысль такая у меня, признаюсь, была. Я даже легенду составил — они бы были рыбаками, сдружились бы с тобой на ниве ловли рыбы, и проводили задушевные беседы, сидя с тобой в лодке на рассвете с удочкой.

Мне не хочется возвращаться домой, когда там нет тебя. Наша повариха прекрасно готовит, но я скучаю по твоим пирожкам.

Я скучаю по тебе.

И если ты решишь жить без меня — знай, что я тебя не отпущу.

Помнишь, ты когда-то обещала быть со мной столько, сколько ты будешь мне нужна?

Ты мне очень нужна, Люджина'.

'Знаешь… возможно, я бы даже уже смогла найти силы поговорить со специалистом о том, что со мной. Хотя, наверное, это мне уже не нужно. Я уже не просыпалась от кошмаров. И страх за ребенка отступил, потому что здесь очень спокойно. И мама рядом.

Я слышу иногда, как она молится богине обо мне и нашем сыне.

Боюсь только одного — что в городе кошмары вернутся.

Я тоже скучаю по тебе, Игорь'.

* * *

Конец июля

Люджина Дробжек дописала очередное письмо Игорю и положила его в почтовый телепорт. На улице было еще светло несмотря на то, что часы показывали около десяти вечера: белые ночи отступали медленно, и до сих пор с разных сторон озера раздавалось деликатное постукивание молотков и редкие взвизгивания бензопил. Мужики торопились строиться, использовали доступный свет, потому что скоро Север ухнет в дождливую осень, а там и ранняя темнота упадет. Нужно до этого поднять стены, поставить печь, крышу и окна, а там уже, защищенными от дождей, делать внутреннюю отделку дома.

Удивительно, каким центром притяжения стала мама Анежка, что столько народу решило жить к ней поближе. Мама иногда рассказывала о времени, когда она была в партизанах — и сколько людей мимо нее прошло, сколько судеб за это короткое время! Часть из них и приехали сюда, к своим. Потому что там, в лесу, в стычках против иномирян, все стали родными. Даже пустовавшая много десятков лет часовня у хутора вдруг обзавелась молодым священнослужителем — с одним из мужчин приехал племянник, получавший сан в Храме Всех Богов в Великой Лесовине, да так и остался. И работал на стройке наравне со всеми, и еще и службы проводить успевал, и часовню подновлять.

Анежка Витановна исправно кормила несколько семей и почти полтора десятка мужчин, пока они строили дома, в которые к зиме перевезут семьи. У кого они остались.

Своих продуктов, конечно же, не хватило бы, но что-то добывали мужики — рыбу, мясо, грибы, — что-то слал Игорь и теперь уже Кембритч, с которым мама ворчливо-сентиментально смирилась и даже скупо хвалила за помощь, что-то привозили районные власти. Хорошо еще, что и королева Василина разрешила потерявшим жилье строиться там, где им приглянется земля, если она свободна и принадлежит государству. Так что тихий хутор на две семьи превращался в крепкую такую деревню, в которой все друг другу помогали. Да и могло ли быть иначе? Все понимали, что и они могли остаться без дома. А людей подлых и злобных Север выживал.