Книга Котёнок Котаева, страница 91 – Тиаверра

— Котёнок, ты едешь на три дня. Зачем тебе в горах то, что весит как пациент после праздничного застолья?

— Там одежда. И обувь. И аптечка. Небольшая. Ещё зарядные устройства, средства гигиены, две книги, потому что я не знала, какую захочу читать, хотя, скорее всего, не успею ни одну, и запасной свитер. В горах может быть холодно.

— Я понял. Если нас отрежет от цивилизации, ты откроешь филиал аптеки, библиотеки и магазина трикотажа.

— Зато у меня всё есть.

— Теперь у меня всё есть, — поправляет он и убирает сумку в багажник.

Я наклоняюсь за большим тёмным пакетом у заднего колеса.

— Этот не трогай.

— Почему?

— Потому что там банки.

— Я аккуратно.

— Именно этой фразой обычно начинается всё, что я потом ловлю.

Пакет уже в моих руках. Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к багажнику и задеваю локтем открытую дверцу машины.

Удар получается негромким, но убедительным.

— Простите, — говорю я раньше, чем успеваю подумать.

Сестра Косты медленно опускает телефон.

— Она сейчас извинилась перед машиной?

— Перед дверцей, — уточняет Коста. — Машина целиком пока не заслужила.

Щёки нагреваются.

— Я сказала машинально.

— Не оправдывайся. Дверца стояла на твоём пути и вела себя вызывающе.

Он забирает у меня пакет, проводит пальцами по локтю, проверяя, не ушиблась ли я, и разворачивает меня за плечи в сторону крыльца.

— Стой здесь.

— Я могу помочь.

— Уже помогла. Теперь я знаю, что кузов крепкий.

— Коста, не командуй девочкой, — говорит его мать, подходя с сумкой.

— Я не командую. Я создаю вокруг неё зону, где предметы временно лишены права нападения.

Отец ставит ящик в соседнюю машину и спокойно произносит:

— Дверь была открыта.

— Папа, не разрушай красивую версию.

Все смеются. Не надо мной — вместе со мной, хотя я понимаю это не сразу. Мать Косты суёт мне в руки тёплый свёрток в салфетке. Пахнет тестом, сыром и чем-то домашним, от чего утро внезапно перестаёт быть ранним.

— Поешьте в дороге. Он наверняка сказал, что выехал после завтрака.

— Я сказал, что накормлю её.

— Сказать и накормить — разные вещи.

— Мама, я врач. Я способен организовать женщине завтрак.

— Тогда почему она держит мою лепёшку?

Коста смотрит на свёрток у меня в руках, потом на мать.

— Потому что в этой семье невозможно выиграть тендер на кормление.

Пока они спорят, отец переставляет его машину ближе к бордюру. Между пассажирской дверью и тротуаром остаётся ровная полоса без ям, сумок и торчащих ножек складного стула.

Коста замечает мой взгляд.

— Не обольщайся. Он бережёт подвеску.

Отец закрывает машину.

— Я берегу невролога. Подвеска у тебя крепче.

Мне снова становится жарко, хотя утренний воздух прохладный.

В первую машину садятся родители Косты. Его сестра устраивается у нас сзади, объяснив матери, что обязана лично проследить, не высадит ли брат меня после первого длинного объяснения. Я занимаю переднее сиденье. Коста проверяет, пристегнулась ли я, убирает ремень моей сумки из-под двери и только потом заводит двигатель.

— Я могла проверить сама.

— Могла.

— Но ты всё равно проверил.

— Я живу с тобой почти две недели. У меня уже сформировались профессиональные деформации.

— Ты анестезиолог. Мои ремни и сумки не относятся к твоей профессии.

— Теперь относятся. У меня появилась узкая специализация: обеспечение жизнедеятельности одного невролога, который считает окружающую мебель социально активной.