Книга Меж двух миров, страница 81 – Оливье Норек

— Я буду меньше чем в пяти минутах отсюда. Да поможет тебе Бог.

Затем коротко махнул ему рукой и уехал.

Мужчина в бейсболке прошел вдоль ангаров и вереницы цистерн нефтяных компаний промышленной зоны и в двухстах метрах перед собой увидел грузовики республиканских рот безопасности, предвещавшие начало лагеря. Он миновал их и, воспользовавшись темнотой, смешался с толпой беженцев, чтобы без особых трудностей проникнуть внутрь.

Фантом был в «Джунглях».

Его прибытия ждали, и два человека робко двинулись ему навстречу. Хотя никто не знал его настоящего имени и мало кто раньше уже видел его лицо, репутация опережала. Он был вербовщиком ИГИЛ. Тем самым, кто, как говорили, умел читать в душах.

Вербовать кандидатов для джихада было не самым сложным. Выбор представлялся возможным среди чересчур ярых приверженцев религии, чтобы принять современный мир, среди чересчур правильных — чтобы принять иные законы, помимо божьих, но также и среди бунтовщиков, оскорбленных или же попросту психопатов. Отбор производился в городах с неблагоприятной обстановкой, воюющих странах и даже в психиатрических клиниках. Однако опыт был необходим, чтобы определить тех, кто не станет колебаться, чтобы устроить взрыв на стадионе, в концертном зале, расстрелять посетителей на террасе бара, врезаться на грузовике в праздничную толпу 14 июля^[60], а если потребуется, погибнуть с оружием в руках.

Фантом умел разбираться в них. Он выявлял мнимых храбрецов, заинтересованных лишь на словах, тех, кто отступал или так дрожал от страха, что не мог активировать детонатор своего начиненного взрывчаткой жилета. Каждый из тех, кого он завербовал, до конца выполнил свою миссию. А в таком случае, в зависимости от веры, джихадист становился либо мучеником, окруженным девственницами, либо трупом в общей могиле, жертвой убийственного обскурантизма.

Фантом проследовал за своими провожатыми ко входу в салафитскую мечеть. Он был не выше и не крупнее остальных, да и вообще не имел никаких особых примет. Он был всего лишь еще одним беженцем среди десятка тысяч других, так что никто даже не оглянулся ему вслед.

Жад уже спала, а Манон свалилась еще в девять вечера. Благодаря сверхурочным Бастьен с удовольствием отдавался работе. Он старался как можно чаще сбегать из этой квартиры, где призрак Манон постоянно напоминал ему, что он бессилен снова сделать жену счастливой. И в этом мраке он переложил несвойственную для дочери ответственность за мать, погрузившуюся в бесконечную депрессию, — на Жад, как все дети, чутко впитывавшую атмосферу семьи. Чтобы спасти от окончательной гибели их семью, требовался шок, хотя Бастьен понятия не имел, что могло бы его вызвать.

В 22:45 он в раздумье посмотрел на свое оружие, но все же решил прихватить его, а потом осторожно, постаравшись, чтобы не щелкнул замок, запер дверь. Его ночная вылазка должна остаться незамеченной. Пройдя пешком примерно с километр, он оказался перед гостиницей «Лазурь» на Оружейной площади.

Майор Парис попросил его не походить на полицейского, а для Бастьена не было ничего проще. Молодой адвокат, биржевой маклер или писатель — почему бы и нет? Но уж точно не флик. Даже Корвалю, подчиненному Бастьена, трудно было принимать его в этом качестве.

Бастьен вошел в холл, поздоровался с администратором, который даже не оторвал взгляда от телевизора, и поднялся по лестнице. Наверху ему встретилась группа из четверых албанцев в сильном подпитии; один из них толкнул Бастьена и даже не извинился. Он дважды постучал в дверь номера 309.