Книга Живые и мертвые, страница 128 – Ярослав Заболотников

Щурясь от стекавших по лицу капель, странники достигли вершины. Взору открылся храм. Исполненный в серых тонах, из светлого и тёмного камня, он своей формой напоминал песочные часы. Отсылки к Свету, Тьме и Времени сливались воедино — приглашали взойти по ступеням и войти в двустворчатую дверь, расположенную между треугольными окнами.

Привязав лошадей к толстому дереву с волнистой корой и оставив их под охраной Скарги, странники неторопливо направились к входу. Неторопливо потому, что Лайла шла первой и каждый шаг ей давался с большим трудом. Перед ступенями вампирша вообще остановилась. Постояла. Беззвучно вздохнула. И лишь после поднялась к дверям, таким же тяжёлым, как царившее вокруг безмолвие. Пусть Лайла не оборачивалась, никто не сомневался, что её лицо было мокрым не только от дождя. Ладонь толкнула створку, и та со скрипом поддалась: пригласила в озарённое ярким светом помещение.

Несколько дуг коричневых скамей. Решётчатая дорожка из тонких прутьев. В конце — выцветшая фреска во всю стену. В нос забрался странный запах. Вампирша бы не угадала, отчего он, если бы не увидела у входа каменные чаши с водой, на дне которых лежали обгоревшие осколки кокоса. А потом вспомнила, что читала о подобном обряде. Вода — символ чистоты, скорлупа — освобождение от бренности бытия. Такие чаши стояли под каждым окном, а на подоконниках — по хору свечей. Дорожка же, видимо, символизировала сеть, коварство жизненного пути.

Лайла двинулась вперёд. Несколько осторожных шагов по гладкому камню, один — на дорожку. Прутья хрустнули, и вампирша заметила движение: бугор на полу у фрески, до этого казавшийся нарисованным, вдруг поднял покрытый капюшоном затылок. Получается, храм не пустовал. Некто горбился на коленях в молитве. Если бы не бежевая мантия и покой, его можно было бы увидеть раньше, а так он полностью слился с окружением. Теперь же храмовник встал. Развернулся. Внимательно посмотрел на девушку и незнакомцев за ней. Затем он неспешно развёл руки — из ближних к фреске чаш к ладоням потянулись струи воды, что тут же повисли двумя полупрозрачными кнутами.

— Не надо было заходить сюда с оружием, — негромко сказал Джон. — Особенно когда на острове неспокойно.

— Он из шентэров, — Рэксволд держал руки у ножен. — Не знал, что отшельники теперь богам прислуживают…

Эрминия пяткой приоткрыла створку дверей, чтобы в случае чего мефит услышал команду.

— Шентэры? — опомнилась Лайла. — Потомки «Альянса Света»? — она мягко отстранила подавшегося вперёд Шойсу. — Мы не враги! Рэкс, переведи!

— Mokneb guhulus! — поднял ладонь ассасин.

— Exentano, — отрезал храмовник, и содержимое всех чаш взмыло в воздух полупрозрачными шарами, из которых острыми шипами выступили обугленные осколки.

— Довольно! — воскликнула вампирша. — Я — Лайла де’Рон, дочь Архондара де’Рона, призываю тебя к благоразумию!!!

Хоть речь прогремела на эльтаронском, вода с плесками упала обратно в чаши, а руки с кнутами опустились. Храмовник стоял неподвижно. В сумраке под капюшоном виднелись разомкнутые губы: будто слова прилипли к языку, так и не коснувшись их. Затем же мужчина, волоча за собой кнуты, медленно двинулся навстречу — никакого внимания на хруст прутьев под ногами. Остановившись на полпути, он недоверчиво всматривался в лицо Лайлы, после чего возвёл взор к храмовому своду. Вместе с ним — и странники: тоже недоверчиво, собираясь метать взгляды между потолком и опасным магом, однако спустить их уже не смогли. Весь свод занимала фреска, на какой витиеватые письмена окольцовывали портрет юной девушки. По голубому, расшитому золотом платью вились каштановые волосы. Лоб украшала изящная фероньерка. А в руке у груди белела пышная роза.