Книга По следам Александра Великого, страница 71 – Александр Харников

23 августа (4 сентября) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

Ну вот, так всегда! Решаются дела можно сказать мирового масштаба, а тут приходится заниматься разной мелочью, вроде скандала в коммунальной квартире. Хотя это как посмотреть…

Сегодня ко мне заглянул Гера Совиных вместе со своей прекрасной половиной. Зашли они посоветоваться. Дело в том, что вчера в Питер приехал тесть Геры, пан Казимир Каминский. Официальная цель его визита – повидать любимую дочь, которая готовилась подарить отцу внука или внучку. Вообще-то пан Казимир мечтал о внуке. Он даже был готов вручить новорожденному свою фамильную карабелу – старинную саблю, которая служила еще прадеду Каминского. Понятно, что в руки столь ценный подарок внук пана Казимира получит нескоро, не раньше того времени, когда ему будет по силам держать тяжелый клинок. Я оценил подарок – карабела была изготовлена в Золингене, а рукоять и эфес ее украшены вставками из бирюзы. «Вещь старинная, цены немалой», как говорила одна из героинь «Места встречи».

А неофициальная цель визита пана Казимира в столицу Российской империи – пожаловаться дочери и зятю на своих соплеменников, которые, узнав, что Барбара вышла замуж за схизматика и москаля, начали активный буллинг Каминского. Вообще-то такого слова в здешних краях еще не знали, но шляхтичи остервенело травили своих знакомых, которые, по их мнению, вели себя недостойно, причем делали они это вполне профессионально.

Для начала с паном Казимиром перестали здороваться и разговаривать его старые приятели. По местечку поползли слухи о том, что Каминский продал свою шляхетскую честь русским за чарку водки и ломоть ветчины. Дальше – больше. Помещик, у которого пан Казимир работал управляющим, стал намекать своему старому боевому товарищу, что, дескать, неплохо будет, если тот поищет себе другое место жительства.

— Пойми, Казик, – говорил он. – Против тебя лично я ничего не имею, но то, что о тебе рассказывают люди… Это порочит и меня.

А когда до пана Каминского дошло то, что рассказывали о его любимой дочери… В общем, хочешь – не хочешь, а жить ему в местечке стало невозможно. И пан Казимир решил навестить дочь, а заодно переговорить с зятем.

— Ты правильно сделал, что пришел ко мне, – успокоил я Германа. – Пану Казимиру сейчас трудно, и ты просто обязан помочь тестю. Ведь в один прекрасный момент терпение у него лопнет, и он пришибет кого-нибудь из своих бывших приятелей. Ну и загремит на каторгу. А вам это надо?

Я предложил «сладкой парочке» не переживать, а пана Казимира пригласил заглянуть ко мне, чтобы поговорить с ним о том, что ему делать дальше.

И вот старый шляхтич сидит напротив меня. Он взволнован, хотя и не показывает это. Но частое употребление польских слов и усиленная жестикуляция говорят о том, что ему не по себе.

Предложив выпить за встречу, я стал осторожно выпытывать у Каминского, что он намерен делать дальше.

— Пан Базыль, – вздохнул он, – я не знаю теперь, куда мне податься. Воевать я уже не могу – годы и здоровье не те. Да и нет теперь ни Польши, ни польской армии. Наняться во французскую армию и отправиться с ней на край света, чтобы помереть от копий черных дьяволов и желтой лихорадки где-нибудь в Санто-Доминго – это не по мне.