Книга Ватажник, страница 86 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Ну, или человек, вернувшийся на пепелище своего дома…

Лес расступился — резко, как занавес, — и деревня открылась вся разом, от края до края.

Вначале я увидел частокол. Вернее, то, что от него осталось.

Толстые брёвна были сломаны в нескольких местах, вывернуты наружу, расщеплены, как спички, и обломки торчали под всеми углами. Такое не сделает ветер. Такое не сделает и человек. Ветер повалит пролёт, человек сожжёт или проломит забор… Но это сделала именно орда — сотни мёртвых тел, навалившихся всей массой, ломая брёвна и выдирая из петель ворота.

Ворота, кстати, валялись здесь же, на земле. Одна створка треснула пополам, вторая лежала плашмя, вдавленная в грязь. Отряд проехал по ним, стуча подковами, и доски под копытами хрустели глухо и протяжно. Как кости.

За воротами мне удалось рассмотреть деревню подробнее.

Три избы сгорели — стояли чёрные, с провалившимися внутрь крышами, и головни торчали из остовов, как обломанные зубы. Загорелись, видимо, в ночь нападения — от опрокинутой лампы, от упавшей свечи, от факела, которым кто-то пытался отбиваться. И никто их не потушил — потому что тушить их было уже некому.

Остальные избы стояли целыми, но от этого было ещё страшнее, чем от пожарищ. Двери распахнуты, окна выбиты. На одном крыльце валялось опрокинутое ведро, рядом — детский лапоть, один, без пары. У колодца стояла тачка, нагруженная каким-то скарбом, да так и брошенная. На верёвке между столбами висело бельё — серое, в копоти и саже, кое-где разорванное на лоскуты.

Деревня не была разрушена. Деревня была убита. Убита в одну ночь, и всё в ней замерло ровно в том положении, в каком было, когда мёртвые вошли в ворота. Брошенные вёдра, недоеденная каша в горшке на столе, тряпичная кукла в грязи у крыльца… Жизнь, оборвавшаяся на полувздохе.

Мы ехали через деревню медленно, и смотреть по сторонам мне не хотелось, но я смотрел. У одной избы на завалинке стоял сапог. Хозяин, видимо, выскочил босиком. Успел ли обуть второй? Добежал ли до частокола? Или стоит теперь где-то в чаще, с бельмами вместо глаз, а второй сапог волочится на полуразложившейся ноге?

Рядом с колодцем валялась опрокинутая скамья, а возле неё — разбитая крынка. Молоко давно впиталось в землю. На крыше ближайшей избы сидела ворона — единственное живое существо во всей деревне, — и смотрела на нас равнодушным взглядом.

Кое-где на траве ещё виднелись бурые пятна. В паре мест валялись обглоданные кости, растащенные по двору. Но костей было мало, удивительно мало для деревни, которую пожрала орда. Но причину этого я уже знал.

Мертвяки приходили не жрать — они приходили пополнять орду. Каждый укушенный вставал и уходил вместе с ней, пополняя её ряды. Полторы сотни живых стали полутора сотнями мёртвых, влившихся в войско нежити. Войско, которое шло дальше, чтобы жрать и расширяться.

Смотреть на всё это мне было особенно тошно, потому что я прекрасно понимал: точно так же, до мельчайшей детали, могло выглядеть Малое Днище, если бы мы не отбились в ту страшную ночь. Те же распахнутые двери, то же ведро на крыльце, та же кукла в грязи. Только вместо чужих детских лаптей — Ерофеичевы валенки. Вместо чужого колодца — наш. И кровь, бурыми пятнами впитавшаяся в землю, тоже была бы нашей.

В деревне царила мёртвая тишина, и это было не фигурой речи. Ни птицы, ни ветра, ни мышиного писка. Даже лошади шли тихо, как будто понимали, что здесь шуметь нельзя. Даже Буян, обычно норовивший куснуть ближайшую лошадь или боднуть всадника, сейчас шёл смирно, прижав уши. Притихли и мы.