Книга Ватажник, страница 85 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Лес поредел, дорога пошла через поля — заброшенные, заросшие бурьяном, с торчащими кое-где столбами бывших заборов. Деревень не было — только пепелища, заросшие травой, и колодезные журавли, торчащие над пустошами, как скелеты. Мёртвая земля. Ничья.

Я ехал и думал о письме.

Если Щукин отреагирует — пошлёт людей к Ясному, проверит, убедится, — тогда можно будет понять масштаб. Одна стая или орда, сколько голов, куда двигается. Если же не отреагирует… Ну, тогда — как сказал Сабуров — мы сделали все, что могли.

Вот только мне не давало покоя одно обстоятельство. Если это действительно орда, если она идёт с запада, — то получается, что мертвяки подбирались к Порхову с двух сторон. Свою мы положили. Но та, вторая… Я вспомнил ощущение злой чужой силы, которую почувствовал во время гибели водителя. Который, на самом деле, сам был марионеткой. Которым кто-то управлял. И если со второй ордой всё обстоит так же, то…

Кто стоит за всем этим? Ведь это не мертвяцкий ум собирает легионы нежити и отправляет её жрать уезд. Нет. Мертвяки, даже с водителем, не очень-то умные. Но тогда получается, что за этим стоят люди? И тогда сила, которую я ощутил, — это разум человека? Некроманта?

Но кто? И зачем?

Об этом я думать не хотел. Пока не хотел. Человеку вообще свойственно откладывать неприятные мысли, а мне они сейчас всё равно не принесли бы никакой пользы…

— Дубравин! — гаркнул на ухо незаметно подъехавший совсем близко Сабуров, — Не спи! Через час будем на месте!

Я поднял голову. Солнце уже клонилось к горизонту, и по всему выходило, что до Валуек мы доберёмся только к вечеру. А вечер в здешних краях — время, когда по полям и оврагам начинает шевелиться то, с чем встречаться совсем не хочется. Особенно на пепелище сожранной мертвяками деревни.

Я вздохнул, поправил двустволку за спиной, пришпорил Буяна и поспешил нагнать уехавшего вперёд Сабурова.

К Валуйкам мы подъехали на закате.

Я понял, что мы приближаемся, ещё до того, как увидел деревню, — по ватажникам.

Минут за десять до выезда из леса что-то изменилось. Негромкие переговоры в хвосте колонны стихли. Кто-то из молодых перестал жевать сухарь, сунул его обратно в суму и потянулся за ружьём. Один из бойцов впереди вынул из седельной кобуры обрез и положил его поперёк седла.

Рыжий новичок у второй телеги, и без того нервный, побледнел и вцепился в поводья так, что побелели пальцы. Митюха, ехавший рядом с ним, что-то негромко сказал — коротко, успокаивающе, — и парень кивнул, но легче ему, судя по выражению лица, не стало.

Эти люди здесь уже были. Они хорошо запомнили то, что видели, и возвращаться им сюда явно не хотелось. Но они возвращались, потому что это была их работа — ездить туда, куда нормальные люди ездить отказываются.

Сабуров ехал впереди и не оборачивался, но спина его стала прямее, а правая рука легла на кобуру — небрежно, привычно. Буян подо мной напрягся, пошёл мельче, чаще, начал водить ушами — учуял что-то, чего я пока не чувствовал.

А потом под моей рубахой начал подрагивать камень. Мелко, едва ощутимо, как дребезжит оконное стекло, когда вдалеке грохочет гром. Это не было предупреждением, нет. Словно эхо. Эхо чего-то, что было здесь совсем недавно и пока ещё окончательно не ушло.

Петри, ехавший рядом со мной на своей кобылке, тоже изменился. Сел в седле ровнее, глаза его сузились, а ноздри чуть раздувались — принюхивался. Охотник, почуявший дичь. Или, точнее, — охотник, вошедший на территорию, где дичь может оказаться крупнее охотника.