Книга Помещик, страница 18 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Собак у нас действительно нет, — мрачно кивнул я, спрыгивая с седла и передавая поводья подбежавшему мальчишке. — Но, думаю, в самом скором времени они у нас непременно появятся. Об этом я обязательно позабочусь, не сомневайся.

Я обвёл взглядом деревню — притихших, но всё ещё настороженных мужиков, полукругом обступивших опустевшее пространство у ворот, Григория, так и не выпустившего штуцер из рук, дозорных на вышке, продолжавших держать фузеи наготове, — и почувствовал, как усталость последних дней разом навалилась на плечи всей своей тяжестью.

Впрочем, раскисать сейчас было решительно некогда — зная характер Козодоева, сомневаться в том, что он едва ли оставит дело просто так, не приходилось, а значит, времени на раздумья у меня оставалось куда меньше, чем хотелось бы.

А ещё это значит, что завтра мне придётся снова возвращаться в Порхов, чтобы утрясти дела с Калининым… Если их ещё можно утрясти.

Ладно. Чему быть — того не миновать. А только крестьян я своих не отдам. И не только потому, что мне нужны рабочие руки. Я обещал этим людям, что они получат в Малом Днище новый дом. И они не словом, а делом доказали, что этого дома достойны — и в бою, и в работе. Настал теперь мой черёд доказать, что Дубравин слов на ветер не бросает. И я это сделаю. Чего бы мне это ни стоило.

— Ерофеич, — сказал я, направляясь решительным шагом к барскому дому, — через десять минут жду тебя у себя в кабинете. И Петри с Григорием прихвати. Будем думать, что теперь со всем этим делать.

Настроение, и без того не самое лучшее, испортилось окончательно.

В доме было непривычно тихо.

Я захлопнул за собой дверь, сорвал с головы шляпу и вместе с дорожным плащом бросил её на ближайший сундук. Снимать снаряжение не стал — прошёл в кабинет прямо при оружии, отодвинул кресло и тяжело опустился за стол. Саблю привычно положил поперёк столешницы, так, чтобы рукоять оказалась под правой рукой.

Не то чтобы я всерьёз ожидал увидеть козодоевских прихвостней или голодных мертвяков у себя в шкафу, просто так было спокойнее.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, словно я только что не приказчика за ворота выставил, а от мертвецов по лесу бегал. Пальцы едва заметно подрагивали.

Я полез за пазуху, достал фляжку с купленным в Порхове коньяком, отвернул крышку и сделал щедрый глоток. Коньяк обжёг язык и горло, тёплой тяжестью провалившись в желудок. Стало немного лучше.

Совсем немного.

Перед глазами снова встало багровое лицо приказчика. Дёргающаяся челюсть, испуганные глаза — и моя рука на пистолете. Ещё чуть-чуть, одно неосторожное слово, одно неверное движение, и я действительно прострелил бы ему голову. Не пригрозил, не ударил для острастки — убил бы прямо у ворот, на глазах у всей деревни.

Да, хам вёл себя как последняя скотина. Вломился с вооружёнными людьми в чужое имение, попробовал увезти моих крестьян, ещё и разговаривал со мной так, будто я мелкий служка, которого достаточно припугнуть бумагой. За такое и розог мало.

Вот только о розгах в тот момент я даже не думал.

Голова на колу, остальные рядом, «Семью вырежу до последнего колена»… Последнее особенно хорошо вышло, да. Достойно образованного дворянина, воспитанника Второго кадетского корпуса. Отец бы мной наверняка гордился.