Книга Год 2000-й. Перелом эпох, страница 128 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Тысяча двести восемьдесят девятый день в мире Содома, девять часов утра, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения, госпиталь

Тамара Павловна Рохлина, генеральская жена и пока еще несчастная мать

Мне очень хотелось увидеть Игоря. Душа замирала, когда я думала о том, что теперь он — не то неразумное диковатое существо, каким мы его знали, а мальчик с будущим. Подумать только — у моего сына отныне есть перспективы! Я уже мечтала, строила планы относительно его дальнейшей судьбы… и не могла остановиться. Но планы эти я как-то непроизвольно все же связывала с тем, покинутым миром, откуда мы ушли… Мне все там представлялось почти прежним, кроме того, что теперь у нас в семье будет не инвалид, а нормальный ребенок.

Но ведь тот мир нам уже недоступен. Творец Всего сущего приоткрыл туда дверь своему Специальному Исполнительному Агенту лишь для того, чтобы тот смог спасти нашу семью, и, как только все мы оказались в безопасности, проход закрылся навсегда.

Я поняла так, что мы, собственно, можем выбирать — остаться в одном из обычных миров, подвластных нашему спасителю, или поселиться у него в Метрополии. В миры недавнего прошлого мне не хочется — там есть своя семья Рохлиных. В сорок второй и еще более ранние года — тем более: там я буду чужой… Остается двухтысячный. Будущее, где господин Серегин только начал разворачивать операции. Там с той страшной ночи прошло всего год и восемь месяцев, но за это время все изменилось до неузнаваемости, и тяжкий ночной мрак сменился заревом нового рассвета. И там есть своя Тамара Рохлина… Она проклинаема всеми как мужеубийца. Так что дорога в верхние миры для меня также закрыта.

Но вернуться назад, к себе, мы не можем. Но о чем мне, собственно, жалеть и чего искать в мирах так называемого Основного Потока? Последние годы были наполнены такими тяготами, что все напоминало о том, как я была несчастна… Особо близких людей у меня там нет — болезнь Игоря как-то незаметно сузила почти до предела круг друзей и знакомых. Мне совершенно не хочется общаться с так называемыми «подругами», которые охотно сплетничали за спиной. Не хочется улыбаться тем, кто мне не нравится, притворяться любезной ради приличий.

Мне хочется искренности и простоты, и, кажется, в вотчине господина Серегина этого в избытке. Ведь недаром мне так легко общаться с окружающими. Они какие-то другие. Какие-то… совершенные, что ли. Неужели им действительно не свойственны ложь, зависть, подлость и предательство? Я бы не назвала себя наивной, но создается именно такое впечатление.

За годы болезни Игоря я стала злой, дерганой, мнительной. Я замкнулась в своем мирке, где существовали только я и больной сын — а остальные были как тени, докучающие своим присутствием. Всякий раз преодолевая себя, я общалась с ними, что-то делала, улыбалась, старалась быть спокойной, обычной. Да, муж и дочь тоже относились к этой категории. Я постоянно чувствовала их невысказанный вопрос: «Когда ты прекратишь гробить себя?». Никто из них не посмел бы задать его вслух. Они боялись оборвать окончательно ту тоненькую нить, которая все еще связывала нас. Но этот немой вопрос заставлял меня ощущать себя виноватой. Энергия и любовь, что я отдавала Игорю, могли бы принадлежать им.

И вот теперь нам с мужем придется перестраивать отношения, и я даже не знаю, как все это получится, и получится ли вообще… Дочь? А что дочь? У нее своя жизнь, своя семья и собственный ребенок — она отдалилась естественным образом. Думаю, она переживет. Конечно, я буду скучать по ней, но ничего уже не поделаешь. Между нами пролегла невидимая, но непробиваемая граница. Надеюсь, все у нее будет хорошо — она сильная, такая же, как я. В конце концов, я давно вывела для себя, что всегда была готова к некоторой жертве ради того, чтобы Игорь выздоровел. Другой вопрос, насколько большой могла оказаться эта жертва.