Книга Шар судеб, страница 624 – Вера Камша

Ночь могла скрывать красоту, а могла грязь и разруху, Матильде было плевать. Такое на нее уже накатывало. Когда она решилась бросить всё и остаться с Анэсти. Когда поняла, что бросила и с кем осталась! Старая жизнь… И новая, будь она проклята! В Агарисе Матильда Мекчеи не забыла ничего, и тут тоже… Она больше не хотела… Не желала… Не могла! Ферека отобрали родители, Лаци она выставила сама, остальные были чужими или вообще не были… Только казались, кривлялись зелеными огоньками в несытых снах.

Нога подвернулась на ровном месте, и женщина грохнулась на четвереньки. Платье защитило колени, но в ладони врезались мелкие камешки.

— Осторожно! Осторожно, фокэа!

— Чего? «Фокэа»?! Твою кав… Вы? Опять?!

— К сожалению, я не могу подать вам руку.

— Так не подавайте!

Юбки мешали, но встать удалось довольно быстро. Платье спереди намокло, ладони саднило, будто в детстве. Она всегда, падая, выставляла руки вперед…

— Вы до сих пор не исполнили моей просьбы, фокэа, – олларианец хотя бы не ахал и не лез с сочувствием, – а это очень важно.

— Чего я там не исполнила? – хмуро осведомилась алатка и, одернув пострадавшие юбки, направилась непонятно куда. Аспид пошел рядом, будто какой-нибудь возлюбленный. Ночь оставалась такой же непроглядной, но спутника Матильда видела совершенно отчетливо, мелкие камешки и выбоины под ногами тоже стали заметны.

— Вы обещали передать мои слова. Я не уверен, что сумею напомнить вам о себе еще раз, а тех, к кому я могу обратиться, очень мало. Я нашел вас, я сказал вам. Почему вы молчите?

— Забыла, – призналась принцесса.

— Я боялся именно этого… Одни не видят, другие не помнят, пока не увидят снова, но вы можете себя заставить, если по-настоящему захотите.

— Я… Как вы себе это представляете? Я заявлюсь – к кому? С чем?

— Вы понимаете к кому.

— Твою кавалерию, нет! – К Ворону она не сунется ни с просьбами, ни с чужими словами. – Я не Мупа… записки таскать. И хватит с меня вранья. Вашего вранья. Алва был на вашем пиру… в белом. Вот бы и сказали…

— Я уже просил вас забыть тот… праздник. Он вас не касается, как и те, кто в зеркалах. Они ничего не исправят. Уверяю вас, я бы предпочел более простой путь, но я его не нашел. Будьте внимательней, здесь ступени.

— Я сегодня уже падала, – отрезала Матильда и ухватилась за перила. Лестница была старой, щербатые ступеньки не вызывали никакого доверия, но женщина упорно лезла на растрепанную стену. Пока подъем не кончится, можно молчать, что ее высочество и делала, давясь, будто взбитыми сливками, обидами. На то, что было. На то, чего не было и уже никогда не будет.

— Не стоит преждевременно тревожить ее высочество Матильду. – Лисенок возвел на Валме оленьи очи.

— И тем более принцессу Этери, – охотно согласился Алва. Все начиналось в восемьдесят восьмой раз. Баата жаловался на Хаммаила и Гайифу, Дьегаррон украдкой морщился, бакран тосковал, Бонифаций сопел, заскучавший виконт изучал потолок.

Кагеты обожали малевать, но делали это ужасно. То пестрое и яркое, что порхало по залам и галереям, навевало мысли о противоестественном союзе Манриков с покойным Альдо. В обеденном зале рябило в глазах от гребенчатых удодов, в покое на втором этаже, принявшем не желающих пугать дам воителей, царили малиновки. По крайней мере, судя по цвету. Единственное хорошее, что можно было о них сказать, это то, что они молчат, зато Баата разливался соловьем, в одиночку заменив свору дуксов. Говорил казар на талиг без акцента, это почти умиляло.