Книга Звездный Июль, страница 33 – Светлана Нарватова

И это было вроде неприлично.

Но оторваться было невозможно.

Теперь я понимала, откуда у Хогера такая мускулатура. Даже салонные танцы могли вымотать. К концу польки в полыхающих лёгких практически невозможно было отыскать воздух. И на следующее утро после студенческих танцевальных вечеринок, бессмысленных и беспощадных, ноги отказывались ходить. Но то, что выделывал на сцене Крис Хогер…

Это был словно ритуальный танец, который будил в душе что-то первобытное.

Я бы так не смогла.

Я бы даже близкое не смогла бы изобразить.

Но испытывала неудержимое желание присоединиться к этому безумию.

Пришлось согласиться с девчонками: не побывав на концерте, я не могла судить о его творчестве. Странном, непривычном, но, безусловно, гениальном.

После песни маэстро откланялся и ушмыгнул за сцену. К зрителям вышел Мэтью Донован, который оказался не только концертным директором, но и ведущим. Косметическая магия, грим и корсет преобразили его. Помолодевший и подтянутый, он был благосклонно принят публикой. Он шутил, рассказывал какие-то байки о случаях из концертной практики, но я особо не слушала.

Подозреваю, не только я.

Зал ждал кумира.

И возликовал, когда тот вернулся.

Потом я узнала, чем закончилась песня о несчастной любви, которую маэстро исполнял на распевке перед концертом.

Ничем хорошим, понятно, не закончилось.

Все страдали.

Всем было плохо.

Потому что не надо было девушке упускать свой шанс.

Что любопытно: мучились оба, но виновата была она. По мне так, герои песни несли ответственность на равных. Если он так её любил, почему же не постарался для обоюдного счастья?

Хотя к концу песни было жалко всех и хотелось плакать.

Потом было ещё много песен, весёлых, грустных, воодушевляющих и расслабляющих. Звёздочки на заднем фоне вели свой неспешный хоровод, создавая контраст для огненного шоу, которое происходило на сцене.

— …Вот, дорогие мои друзья, и подошёл к концу наш концерт! – совершенно неожиданно произнёс маэстро, и я огорчённо замычала вместе с остальным залом. Как?! Неужели полтора часа пролетели?!

Разумом я понимала: да. Песен было немало.

Но верить в это не хотелось.

— На прощание я хочу подарить вам свою самую любимую песню. – Хогер улыбнулся из линзы так, как умел только он. Так, что сердце шептало: он улыбается мне.

Хотя прекрасно понимала, что то же самое видели все.

И чувствовали все.

— Это песня о тебе. И для тебя. Пусть. Мой. Огонь. Горит. В твоём. Сер-дце!

Публика взвыла.

Да, та самая публика в морщинах, сединах и пенсне, встречала песню столь же восторженно, как и юные барышни.

Хогер поднял руки, и на зал опустилась тишина.

Аккорд взорвал её. Тот самый аккорд, который открыл концерт. В руках маэстро появилась флейта, и нежная мелодия полилась, разрывая душу чистейшими переливами. Механический оркестр подхватил её, наполняя многоголосьем инструментов.

— Я тебя ненавижу! Я тебя не прощу!

Так зачем же в толпе тебя взглядом ищу?

На лице Хогер отражалось недоумение и отчаяние, которое эхом отразилось от темных глубин моей души.

— Почему же во сне ты приходишь  ко мне?

Почему моё сердце вновь сгорает в огне?

Крис опустил взгляд, и это было жестоко.

Я хотела смотреть в его глаза. Пусть я видела их на линзе, а не вживую, но мне казалось, именно там моё спасение.