Книга Кошки - Мышки, страница 153 – Светлана Нарватова

Мишель ухмыльнулся и отсалютовал банкой.

— Тогда я на кушетку, — нагло заявил он, быстро растянувшись на диване. — А что? Я читал. В Америке на приеме у психотерапевтов пациенты на кушетке лежат. Типа, чтобы расслаблялись лучше.

Потом огляделся вокруг, потянул руки к крокодилу, улыбаясь ему, как родному, и сунул игрушку под голову вместо подушки.

— Да ты и так не напрягаешься, Шель. Давай про свою трагедию и мой букетик-браслетик. Время тикает.

Блондин поерзал головой по крокодилу, устраиваясь поудобнее и затих. Потом лицо его расслабилось, избавившись от ребячливости.

— Давай я расскажу тебе одну сказочку, — он повернулся к Кире. Она придвинула кресло поближе. — Про мальчика… Ну, пусть, Мишу. Как ты понимаешь, все имена и события вымышлены, а совпадения случайны.

Новикова с серьезным видом кивнула и погрузилась в историю.

Жил-был мальчик Миша. Хотя, какой же он мальчик? К тому времени, когда началась эта сказка, он уже давно и основательно был не мальчик и считал себя настоящим мужчиной. К сожалению, на самом деле куда больше в нем было от щенка золотистого ретривера, столь же игривого, ласкового и незлобливого. Учеба на архитектора не доставляла ему неудобств. Во-первых, он неплохо разбирался в математике и от природы имел образное мышление десятого левела. Во-вторых, безумно любил рисовать. В-третьих, его обожали все, начиная сокурсницами, заканчивая пожилой матроной Софьей Гермогеновной, преподавательницей сопромата, что вот уже тридцать лет держала в страхе технические специальности университета. И даже преподаватели-мужчины испытывали к нему необъяснимую симпатию, хотя чисто сексуально они друг друга не привлекали. Такой вот странный феномен был этот Миша. Он учился в университете уже на третьем курсе, позади была «медиана», когда в расписании появился новый предмет — живопись. А вместе с ним — новая преподавательница. Пусть будет — Ирина. Ирина была невысокой, хрупкой девушкой в очках, со смешной косичкой, скрученной пучком на затылке. Её волосы постоянно выбивались из прически, и она их сдувала, чтобы не лезли в глаза. Она была немногим старше студентов — на четыре года, но казалась почти ровесницей. В ней не было ничего такого, что могло бы привлечь внимание ретривера Миши. Пока он как-то случайно не увидел ее акварели. Миша не любил акварель. Карандаш, пастель, масло — любил… Больше всего — карандаш. А акварель не любил и не понимал. А тут просто поразился, как это бывает потрясающе. Тогда впервые в его жизни появилось что-то такое, что ему не давалось. Миша пробовал. Честно пробовал. Но у него не выходило. Да, правильно. Да, красиво. Как картинка-раскраска. Но в его работах не хватало глубины. Какого-то внутреннего света, отчего рисунок становился полупрозрачным, словно утренний туман. И Миша попросил о помощи. Сначала Ирина отбивалась от него, как от надоедливой мухи. Позже он понял, что для его преподавательницы всё, что отрывало ее рисования, включая преподавание, было досадной повинностью. Бездарной тратой времени. Потом она, наверное, смирилась. Решила, что так будет проще. И пригласила Мишу к себе в студию, в которую превратила квартиру. Больше никогда в его жизни не было столько света и счастья. Акварель ему по-прежнему не давалась, но разве имело это тогда значение? Разве что-то имело значение, когда ты можешь ТВОРИТЬ? И когда можешь разделить свое творчество с близким по духу, таким же двинутом на рисовании человеком. Да ничто не имеет значение. Наверное, поэтому Миша не сразу понял, что преподавательница Ирина в какой-то момент перестала быть для него преподавательницей. Ее косичка, скрученная в пучок, уже не казалась смешной. Ему хотелось снять с нее очки, заправить за ухо выбившуюся прядь и поцеловать. Секс для Миши был… как дышать. Просто и естественно. Со всеми. Кроме Ирины. Это оказалось еще одним потрясением. Он застывал, когда она подходила со спины, чтобы поправить мазок, и ему казалось, что сейчас его мир взорвется, потому что кровь бьется в ушах, а в легких не хватает воздуха.