Книга Семь. Гордыня, страница 78 – Антонио Морале

— А Васнецова чем вам не угодила? — пожевав губами, вычленил он ещё одну знакомую фамилию из списка. — Она ценный сотрудник, и работает у нас уже лет десять.

— В чём её ценность? В том, что ты ей пару раз присунул? Вместо работы она сидит в столовке два часа и два часа на перекурах. Ты посмотри на её отметки отлучений с рабочего места. Перекуры каждые десять-пятнадцать минут. Серьезно? Нельзя потерпеть до конца смены?

— Может, выговор? Дадим человеку второй шанс. Нельзя же вот так без предупреждения…

— Нахера?! — устало вздохнул я. — Нахера мне оплачивать из своего кармана её второй шанс? Кто она мне? Мать, сестра? Нахер пусть идёт! Пусть ищет второй шанс в другом месте.

— Ладно, — согласился Виктор Андреевич и перелистнул страницу. — Ого! А здесь вы по инвалидам решили пройтись, Алексей Михайлович? Они-то чем вам не угодили? Вы, наверное, не знаете, но за инвалидов мы имеем солидную налоговую скидку, их нельзя трогать.

— У нас есть достаточно инвалидов для налоговых льгот. Лишних за борт. У нас не благотворительная организация. Дальше…

— Ну с инвалидами это явный перебор! — перебил меня директор. — Это же социально незащищённые слои.

— Ты идиот?! Пусть их защищает их государство.

— Нет! — упрямо помотал головой мой оппонент. — Я категорически несогласен с этим!

— Ты действительно идиот, — вздохнул я ещё раз. Эта утренняя дыхательная гимнастика мне уже порядком надоела. — Ладно, включи логику. Сколько у нас инвалидов?

— Пятьдесят три человека, — не задумываясь, тут же выпалил мне Семёнов.

— Хорошо. Если мы не уволим сегодня тридцать, через три месяца выгоним на улицу всех. Завод закроется нахрен. У нас нет выбора. Воспринимай это, словно ты спасаешь двадцать три, а не выгоняешь тридцать. У монеты две стороны.

— Ну если так, — недовольно проворчал он, отложив список в сторону. — Спорить с вами бесполезно, как я понял. Но для протокола, мне не нравятся ваши методы, Алексей Михайлович.

— В жопу себе засунь свои протоколы! Когда ты воровал у этих инвалидов и задерживал им зарплаты, тебя это не особо беспокоило.

— Я воровал не у них, — поморщился мой директор.

— Да твоё мнение я и не спрашивал, если честно. Твоё дело — подписывать бумаги и транслировать мои распоряжения. Действуй. Увольняй.

— А сами что же? Не хотите марать руки?

— Да нет. Уволил бы с удовольствием, но не хочу нарушать свою легенду. Я ещё немного поработаю обычным рабочим. Мне нужно понять, как всё функционирует изнутри. Так проще.

— Алексей Михайлович… — замялся Виктор Андреевич, поёрзал в своём кресле и, выпрямившись, сел ровнее. — Я ведь вернул всё, что был должен. Я бы хотел уволиться, если можно.

— Теперь нечего здесь делать, да? — хмыкнул я. — Не наворуешь?

— Я… Я не хочу иметь с семьёй Гордеевых какие-либо дела.

— Почему? Чем мы плохи?

— Я не вижу перспективы работы с вами. Все мои предложения вы отвергаете…

— Потому что они бредовые, — перебил я.

— Я не разделяю ваш методы. И если честно… Я вас боюсь. Ко мне приходили люди вашего отца и провели воспитательную беседу, как они сказали, — Семёнов едва заметно поморщился. — Хотя я и так обещал вам всё отдать и незачем было привлекать для этого своих мордоворотов.

— Нужно было думать об этом раньше, идиот.

— Пожалуйста. Отпустите меня… — он протянул мне лист бумаги. — Это моё заявление об уходе.