Книга Сага о Вечных, страница 57 – Лизавета Мягчило

Ошибся. Так глупо, по-детски самоуверенно. И эта оплошность стоила ему бессонной ночи, проведенной в седле, пока в голове металась и никак не желала сдохнуть одна пташка-мысль: «Ульв из Сваррвика – вор».

И теперь, едва не сгубив своего коня, лишившись восьми человек и возможности сжать пальцы на локте Вигдис, Торстейн почти сошел с ума от гнева. Зверел, отвешивая оплеухи единственному выжившему воину, лепечущему так, словно разум его угас.

«Он не человек. Не человек. Не оставили ни царапины… Я видел в его глазах зверя. Ульфхеднар выбрался из человеческой шкуры, как берсерки рвут свои на тяжелых костях. Я видел, конунг, я видел! Ты не понимаешь, нет-нет, мальчишку под руки ведут боги. На тощем звереныше не было ни единой царапины, он положил пятерых… Сам положил пятерых».

Восемь викингов не смогли принести ему рыжую шкуру.

И теперь, когда единственный сбежавший сумел указать ему путь, что видел Торстейн? С чем встретился?!

На краю поляны у водопада примостился небольшой аккуратный дом. Он разглядел очертания крыши, сумел рассмотреть голову выглядывающего ребенка. Но шаг вперед, и его обжигало пламенем. Выкручивало суставы, выгибался дугой хребет, а изо рта текла кровавая пена. Каждая попытка заставляла вспыхивать вязь голубых рун, испещривших валуны и высокие сосны на границе широкой поляны. Так ослепительно ярко, что их образ вырисовывался под прикрытыми веками. Сводило от ярости челюсти.

К нему навстречу вышел калека, изгнанник с клеймом, которое он нес на лбу так же гордо, как Торстейн носил свой титул. Хотелось рассмеяться, с нажимом пройтись пальцами по лицу, содрать с себя кожу и вывернуть, выжать. Выскользнуть из шкуры, которая показалась тесной.

До чего он опускается, боги?

— Где дочь Хролфра? – Вибрирующий от напряжения голос подхватил и швырнул в лицо бедняка ветер, он выл тысячью раненых зверей, вгрызался в тело, плясал в полах богато убранного плаща.

А человек перед ним расхохотался. Визгливо, так тонко, словно под кожей длинного, неказисто припавшего к земле мужчины скрывалось существо, которое лишь недавно обрело способность говорить и прикрываться людской личиной. Забавляясь, он качнулся на костылях вперед, затем назад, поднял перемазанный в смоле и потемневший от грязи указательный палец, постучал себя по виску.

— Подумай, конунг, это же легко. Вигдис там, где ее душа. Забавно, а? Душа, бегающая с волками на четырех лапах. – Смеясь, он прищурил глаза, завалилась набок голова. Словно наблюдающий за ним тяжелым взглядом Торстейн не правителем был – неразумным ребенком, до которого снизошли с ответом ваны и асы. – Не гневи богов, ступай. Их уже не достать.

О, в гневе Торстейн был куда страшнее любого бога. Захотелось стереть улыбку с губ утлаги^[23], заставить его позабыть о возможности стоять прямо, заставить пресмыкаться, целуя грязь у собственных ног. Торстейн сделал резкий, неуловимый шаг вперед, а мужчина напротив даже не дернулся. С интересом глядел на то, как под новой вспышкой рун перемалывало кости конунга. Как взбугрились на висках и шее толстые нити вен, как он натужно выдохнул, с упрямым рычанием делая второй шаг. Третий. Носом хлынула кровь, внахлест ударило болью. И он отступил, тело просто вынесло конунга за черту камней раньше, чем это успел осознать разум.