Книга Сага о Вечных, страница 32 – Лизавета Мягчило

Неожиданно замутненный ритмичной музыкой разум отметил: что-то не так, тревога холодным ручейком скользнула за шиворот, пытаясь отрезвить, вернуть сознание.

К ней широким шагом приближался конунг. Такой же озверевший и потерявшийся в музыке, запахе крови и пении женщин, такой же открытый богам, как и все они сейчас. Взгляд серых глаз намертво вцепился в лицо Вигдис, протянулась к щеке широкая рука, подушечки пальцев почти скользнули по ней, когда лопатки, все это время прижатые к груди друга, лизнул холод.

Грациозный, словно зверь, готовящийся к прыжку, Ульв одним плавным движением завел ее за спину, позволяя Торстейну тронуть воздух у самого ее лица – не больше. И сделал шаг вперед.

Взгляд холодных серых глаз встретился с прямым взглядом безумно распахнутых зеленых.

Ульв не знал, что за наваждение настигло его. Почему ярость и тревога сжались в плотный змеиный узел, ударивший под дых, заставляя шумно выдохнуть и сделать шаг вперед, заслоняя собой Вигдис. Рука ярла так и осталась приподнятой, пальцы подрагивали, от них исходил жар. И губы двоих противников дрогнули в оскале. В серых глазах напротив металось пламя, на глубине черных зрачков ворочалось нечто древнее и темное, оно звало его. И Ульв привычно нырнул в видения.

Под барабан и гортанную глубокую песню, под пульсацию ожившей земли, которую благословляли их боги, он видел… Видел, как лопнуло одно звено цепи, за ним другое, позволяя Фенриру подняться на мощные лапы, втягивая в заходившие серые бока больше воздуха. Видел собственные руки, готовые ударить по очередному звену, пока в волчьем теле, дрожащем от возбуждения и нетерпения, зарождалось почти щенячье молящее поскуливание. Он чуял крупные хлопья снега, падающие на щеки, когда волчица Сколль с громким хрустом сомкнула окровавленные клыки на солнце, а черная пасть Хати почти поглотила полную луну.

И Ульв понял одно: этот человек – предвестник его собственного конца. Из груди выдралось предупреждающее звериное ворчание, ноздри хищно затрепетали. Воин даже не почувствовал, с какой нечеловеческой силой Вигдис впилась ногтями в его предплечье, стремясь оттянуть. Она шептала что-то сбивчивое, низко опуская голову, упираясь лбом в его лопатку. Не выглядывала. И, о Один, он был готов возблагодарить ее за это, потому что посмотри она на чужака, коснись ее его рука, и Ульв вцепился бы в чужую глотку.

Торстейн понял это, считал. Серые глаза презрительно прищурились, а зрачок расширился, слишком крупный, ненормальный. И в нем читались узнавание и испуг. Потому что конунг отпрянул, потрясенно моргнул раз, за ним другой, а затем обернулся к кому-то из своих людей, отвлекаясь всего на мгновение. Этого было вполне достаточно, чтобы развернуться, перехватить Вигдис за талию и нырнуть глубже в толпу.

— Погоди, вдруг он хотел сказать что-то важное? Это же наш конунг, Ульв, постой… – Вцепившись в его ладонь, дева попыталась вывернуться, коснуться носочками земли. И впервые он не послушался – стиснул зубы посильнее, с хмурым видом перехватывая ее за талию, чтобы перекинуть через плечо.

Медленно в толпе угасало, засыпало пение, кто-то одобрительно заулюлюкал: у деревьев и водопада уже виднелись уединившиеся пары, нагота не смущала их, окрыленные, опьяненные души требовали близости. И никто не посмел бы слова сказать поперек, когда на то была воля их богов.