Книга Сага о Вечных, страница 124 – Лизавета Мягчило

В мире не может быть двух одинаковых вещей: двух одинаковых колец – на одном обязательно окажется лишняя царапина или зазубрина, двух одинаковых яблок или ягнят. Что ж, через два дня на рассвете маленькой копии Локи суждено умереть.

— Не огорчайся, он останется в Вальхалле, будет пировать, сидя с тобой за одним столом. Это ли не дар мой?

Не дар. Локи хотелось орать, хотелось разнести чертог на тошнотворно сияющие серебряные пластины. Не дар, потому что его Ульв должен прожить жизнь, которой завидовали бы все боги, – он должен был принять на руки свое дитя, научить его держать топор и стрелять из лука. Пусть горит Вальхалла, в которой каждый день Ульв погибал бы во время боя. Пусть катится глубоко в задницу одноглазого старика, сидящего на троне. Ульв должен был умереть через две зимы после Вигдис и встретиться с ней по другую сторону, чтобы им не были страшны никакие морозы. Его дочь, его прекрасная суровая Хель, приняла бы их с тихой любовью, они могли бы стать одной семьей гораздо позже. Когда придет время.

Один не слышал метающихся в его голове мыслей, он неспешно упер локоть в подлокотник трона, опустил на кулак дряблую щеку, устало выдыхая вздох в ядовитый воздух. Попытался выдавить из себя улыбку. Натянутую на лицо, такую ненастоящую, что будь разговор о чем-то другом, бог лжи оскорбился бы.

— Да, им с Вигдис коротать вечность в разных мирах, но такова их судьба. Не вся любовь должна оставаться до последнего вздоха, да? Тебе ли не знать.

Что он хотел сделать? Утешить? Добить?

Локи отрицательно качнул головой, первый шаг спиной назад вышел дерганым, деревянным, на втором он резко развернулся. Стремительный шаг почти перешел на бег. Ему нужно было изменить все, нужно было вырваться из давящего серебра стен.

— Что ж, пусть горит. Значит, пусть ваш Асгард горит…

У широко распахнутой двери в Вальхаллу их встречала улыбающаяся, сияющая Идунн. В каждой тонкой руке она держала по золотому яблоку. И когда ее взгляд встретился со взглядом Вигдис, она протянула к ней плоды. Стоило деве их принять с тихим выдохом: «Спасибо», та накрыла ее сжатые руки своими пальцами, сделала шаг ближе, опуская голос до тихого шепота. Из него лилось все, что столько лет терзало богиню: вина, длящаяся почти два десятка лет, раскаяние, смешанное с упорством – до сих пор она верила, что поступок ее был верен и возможность увидеть мир даже так, через пелену боли, того стоит. И тоска, воедино слившаяся с еще мерцающей любовью.

— Я надеюсь, они тебе помогут, Вигдис. Я правда на это очень надеюсь. И прости меня. – Голова опустилась, в уголках глаз блеснули затягивающие взгляд поволокой слезы. Губы Идунн задрожали, когда ее руки упали вдоль тела, а сама она поспешила отвернуться, поглядывая на выход. Голос Вигдис приковал ее к месту и… заставил грудную клетку сделать полноценный вдох, напряженный изгиб плеч расслабился.

— Если бы не ты, я бы никогда не узнала, насколько ласков может быть взгляд моей матери, насколько нежным окажется ее касание и насколько велика будет любовь. Я не держу на тебя зла, я правда благодарна.

И богиня молодости шумно выдохнула. Ульв чуял ее облегчение, видел, что ей эти слова были нужны. Слишком добрая… Его маленькая валькирия была ко всем всегда добра. Поэтому ему приходилось быть вдвое злее.