Книга Твой ребёнок будет моим, страница 43 – Анастасия Рояльская

— Теперь он сидит в камере следственного изолятора, — чеканю жестко, помогая сыну натянуть синюю теплую куртку. — И выйдет оттуда глубоким стариком.

Скрип досок крыльца возвещает о возвращении Анны Романовны. Адвокат входит в избу, стряхивая снежную крупу с плеч драпового пальто. В руках у нее распечатанный протокол допроса Сорокина.

— Вера Николаевна, машина прогрета. Скорая детская реанимация сопровождает нас до городской черты. Екатерина Смирнова подписала добровольное согласие на передачу опеки законной матери.

— Что с арестом Андрея? — беру Павлика за худую руку, выводя во двор к фарам микроавтобуса.

— Судья удовлетворил ходатайство следствия. Два месяца содержания под стражей в СИЗО номер один. Статьи тяжелые: похищение несовершеннолетнего группой лиц по предварительному сговору, организация мошеннических схем фонда, дача взятки в особо крупном размере. Счетов холдинга у него больше нет. Муж раздавлен.

— Он заслужил каждый день этой баланды. Анна, Лена прислала мне письмо с почтового сервера Владивостока.

Адвокат останавливается у дверцы служебного внедорожника, прищуривая темные глаза:

— Воронова вышла на связь из ссылки? О чем она пишет?

— Утверждает, будто десять лет назад произошла подмена обоих младенцев в родовом боксе Соколовой. Твердит: «Ты воспитала не того близнеца».

— Блеф загнанной шавки, Вера Николаевна, — сухо отрезает Анна, распахивая заднюю дверь и помогая Павлику забраться на мягкое кожаное кресло. — Мы взяли буккальный эпителий Павла прямо сейчас на кухне. Через два часа лаборатория сопоставит его маркеры с картой Миши. Они идентичные монозиготные близнецы. Родинка, строение радужки, форма ушной раковины. Воронова просто пытается посеять хаос и взорвать вашу психику перед родами.

— Я знаю почерк Лены, Анна. Она не делает пустых ходов. Если она бросает эту кость, значит, у нее остался скрытый сообщник в структуре фонда.

— Мы выжжем этот след каленым железом. Садитесь в салон. Срок тридцать две недели, пульс зашкаливает.

Дорога до поселка занимает сорок бесконечных минут. За тонированными окнами кружит вязкая осенняя поземка. Павлик сидит рядом со мной, не отрывая взгляда от деревянной коробки с фигурами на своих коленях. Живот под моим платьем каменеет тяжелой, ноющей волной. Ребенок ворочается, отдаваясь колючим давлением в пояснице.

— Мам? — мальчик впервые тихо произносит это слово, касаясь пальцами края моего рукава.

— Да, родной?

— У меня правда есть брат? Тетя Катя говорила, все богатые дети злые и избалованные.

— Миша очень добрый, Павлик. Он любит книги. Он играет черными фигурами королевский гамбит.

— Я тоже играю королевский гамбит, — на бледном лице мальчика мелькает первая слабая улыбка. — Белыми пешками.

Машина плавно тормозит у кованых ворот загородного особняка. Свет в окнах первого этажа горит ярко, прорезая полумрак заснеженного сада.

Степан распахивает дверь, подавая руку.

Входим в теплый, залитый ароматом корицы и цитрусового чая холл.

Навстречу из столовой выбегает Миша в домашнем свитере и очках. Следом спешит моя мать, седая строгая женщина шестидесяти пяти лет в накрахмаленной шерстяной шали.

Миша замирает посреди гостиной у шахматного столика. Опускает руки вдоль боков. Глаза его за стеклами титановой оправы распахиваются от невероятного потрясения.