Книга Твой ребёнок будет моим, страница 34 – Анастасия Рояльская

Дверь лаборатории скрипит, прерывая разговор.

Седой эксперт выходит в коридор, держа в пальцах теплый лист свежей распечатки с графиками аллелей. Лицо его напряжено, лоб изрезан глубокими морщинами.

— Эксперт Семенов? — вскакиваю с кресла, придерживая тяжелый живот. — Каков процент совпадения? Девяносто девять и девять?

Мужчина молча протягивает мне лист, указывая пальцем на нижнюю графу заключения:

— Вероятность вашего биологического материнства составляет ноль процентов, гражданка Ефремова.

В ушах начинает оглушительно звенеть. Стены коридора плывут перед глазами.

— Что?.. — мой голос срывается на сиплый шепот. — Вы ошиблись! Повторите пробу!

— Ошибки нет, маркеры проверены дважды, — эксперт качает головой. — Вы не являетесь генетической матерью этого ребенка. Ооцит принадлежит другой женщине.

В эту секунду телефон Анны взрывается громким рингтоном. Адвокат принимает вызов, бледнея на глазах:

— Да, Сорокин... Что?! Повторите!

Она опускает трубку, глядя на меня с ужасом:

— Вера Николаевна... Лена Воронова только что очнулась в реанимации. Она отключила капельницы, встала на ноги и покинула палату интенсивной терапии, прихватив с собой заряженный шприц из процедурного кабинета. Она идет сюда.

POV: Лена

— Опусти иглу на кафель, Лена, здесь реанимация новорожденных! — орет Анна Романовна, загораживая собой прозрачный купол кювеза.

Стеклянная дверь бокса с грохотом бьется об ограничитель. Больничная сорочка липнет к животу, расползаясь бурым пятном свежей сукровицы. Шов после кесарева сечения горит раскаленным прутом. В правой руке — стеклянный шприц с толстой стальной канюлей.

— Отойди в сторону, адвокатская подстилка! — хриплю, сплевывая на пол сгусток соленой слюны. — Отойди от моего ребенка!

Вера стоит у стены, прижимая ладонь к собственному животу. Ни дрожи в ее коленях. Ни капли паники в серо-зеленых зрачках. Только в пальцах шелестит свежий лист генетического заключения.

— Он не твой сын, Лена, — произносит Вера тихим, свистящим голосом. — И не мой.

— Ты лжешь! — делаю шаг вперед, волоча босые ноги по ледяной плитке. — Ты выдумываешь сказки, лишь бы отобрать его у меня!

— Посмотри на бланк эксперта, — Вера делает шаг навстречу, протягивая бумагу прямо к острию моей иглы. — Ноль процентов совпадения по моим аллелям. Ноль! В контейнере номер четыреста двенадцать лежал ооцит чужой женщины!

— Замолчи! — визжу, наступая на нее. — Я сама видела журнал заморозки! Твоя фамилия стояла в акте забора!

— Фамилия стояла на наклейке сейфа, — Вера чеканит звуки, глядя мне прямо в переносицу. — Соколова продала мои яйцеклетки четыре года назад на черном рынке иностранной суррогатной клинике! А в ячейку положила биоматериал отказной пациентки с улицы!

Шприц в моих онемевших пальцах вздрагивает. Воздух в легких мгновенно превращается в толченое стекло.

— Нет... — шепчу, роняя руку вдоль бедра. — Это невозможно...

— Вполне возможно, гражданка Воронова, — раздается из коридора глухой, уставший голос следователя Сорокина.

Капитан переступает порог палаты, держа ладонь на открытой кобуре. За его плечами маячат двое санитаров в белых плотных халатах.

— Доктор Соколова дала полные признательные показания десять минут назад в присутствии дежурного прокурора, — продолжает Сорокин, медленно сокращая дистанцию. — Четыре года назад весь фонд ооцитов гражданки Ефремовой был вывезен в клинику Никосии. В сейфе номер четыреста двенадцать хранился ооцит донора номер семьдесят четыре — женщины, умершей от онкологии два года назад. Этот младенец — полный сирота по генетической линии матери.