Книга Венецианский роман, страница 99 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Вчера, позавчера, предыдущий день… Эти слова не соответствуют понятию времени у мистера Сильверы, а значит, и моему понятию времени, когда я с ним. Его время, объяснила я, бесконечно более протяженное, два последних дня были целыми годами, как в игре, которую (как я полагала) я придумала. Он сам, впрочем, сказал мне в самом начале, что для него время не имеет значения. Время нематериально, повторял он, имея в виду, что время несущественно. И еще вчера он повторил это стихами, хотя и в качестве шутки. Или в качестве галантного комплимента, говорю я, стиснув зубы, вроде тех стихов, что он читал китаяночке.

— Какие еще стихи? – спросил Раймондо.

Я ему ответила, процитировала их как помнила, но его это не устроило. Он пошел к книжным полкам, вытащил томик Шекспира, положил на пюпитр и начал перелистывать, и все это ужасно медленно.

— Аа, вот, да-да… Сонет сто двадцать третий: «О, Время, не хвались, что ты меня меняешь…»

Прочитав стих, он оставил книгу там же, подошел ко мне с мрачным видом и сел рядом.

— Боюсь, что это совсем не простая галантность, – сказал Раймондо, не глядя на меня. – И он вовсе не шутил.

Кто-то стучит в дверь, и, как по команде, лицо дворецкого Чезарино теряет свое безмятежное выражение – на нем появляется страдальческая гримаса. Это, наверно, Исса идет забрать поднос с завтраком.

— Войдите! – говорит страдалец, сидящий в инвалидном кресле.

Но это сама хозяйка дома, еще в халате. Она пришла узнать, как прошла ночь, как его нога, получил ли он лекарство, принесли ли ему кофе и газету. Ничего странного в ее заботливости нет, синьора всегда относилась к нему с большой теплотой, прямо как к члену семьи. Но странным было время визита: четверть одиннадцатого. Обычно после торжественного ужина, какой был вчера, синьора появлялась не раньше полудня и всегда тщательно одетая, безукоризненно причесанная, с накрашенными губами.

— Хотите, я пришлю Иссу побрить вас?

— Спасибо, не стоит, я сам справлюсь, – отвечает бедный инвалид.

Чезарино терпеть не может электробритв; у него в ванной комнате табурет и небольшое зеркало, и он прекрасно бреется безопасной бритвой. Если сегодня он еще не побрился, так это потому, что серая щетина на щеках хорошо сочетается с его положением затворника и даже как бы его оправдывает.

— А как ужин, хорошо прошел? – спрашивает он, грустный, как чемпион по тройному прыжку, который не смог участвовать в Олимпийских играх. – Этот парень, Луиджи, не учинил чего-нибудь?

— Нет, нет; все прошло прекрасно; Оресте Нава и его помощник были на высоте.

— Я очень рад, – объявляет Чезарино с неискренним вздохом облегчения.

На самом деле ему было бы приятнее услышать, что из-за его отсутствия произошли досадные инциденты, например, кому-то на спину уронили мороженое или даме пролили соус в декольте.

— А с ковром все обошлось?

— С ковром? С каким ковром?

Синьора стоит перед одним из низких окон, украшенных геранью, и разговаривает с ним, не повернув головы, как будто на самом деле она находится с другой стороны окна, под проливным дождем, а не здесь, в комнате.

— Ну, ковер, о который я споткнулся… – напоминает немного обиженный Чезарино.

— Ах да, верно, ужасный ковер… бедный Чезарино! И как ваша нога в такую сырую погоду?

Да она совсем не в себе, думает изумленный Чезарино. Ведь только пять минут назад она это спрашивала. Она что, витает в облаках? В сером свете, проникающем через исполосованные дождем окна, синьора выглядит необычно: странно задумчивая, какая-то потерянная. Ну ладно, не накрашена, наверняка спала всего пару часов (бог знает, почему так рано вскочила); но, чтобы привести ее в такое состояние, вчера должно было произойти что-то невероятное. И самое странное – что она пришла к нему в таком виде. Пьяная? Но раньше такого никогда не случалось.