Книга Венецианский роман, страница 92 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Но вы целый час шептались за портьерами…

Она говорит это тоном снисходительного любопытства, как будто это ее забавляет; но мистер Сильвера знает, что за доброжелательными интонациями скрывается разъяренная тигрица, готовая к прыжку. Малейшая неосторожность, и это произойдет.

— Мы говорили главным образом о еврейской диаспоре, – честно отвечает он после некоторого размышления.

— О диаспоре? А я и не знала, что Козима интересуется еврейской историей.

Тигрица что-то подозревает, сердится, ощетинивается.

— Ты рассказал ей, что мы были в гетто?

— Нет, – говорит мистер Сильвера твердо и убедительно. – Это все было по поводу Китая. Я ей рассказывал про восточную диаспору. Еврейские торговцы приезжали в Китай на века раньше иезуитов, гораздо раньше Марко Поло и, скорее всего, за века до рождения Иисуса Христа.

— И даже до Конфуция? До забывчивой дамы?

Мистер Сильвера принимает этот удар лапой всерьез.

— Нет, не раньше; приблизительно в то же время, как говорят некоторые ученые.

Воспользовавшись замешательством тигрицы, он спешит продолжить свое повествование. Он рассказывает о знаменитой синагоге Кай Фунгфу, основанной в 1163 году, потом отправляется по тайным тропам, ведущим в Индию и Персию (или наоборот), приходит в Константинополь (где в какой-то короткий период все возницы на ипподромах были евреями), поднимается в Грецию, спускается в Вавилон, на мгновение останавливается в Карфагене и уже хочет перейти в Испанию, как вдруг на горизонте появляется финикийский вапоретто (линия 1, маршрут Сан-Марко – Лидо); он мчится по волнам Большого канала и вовремя прерывает рассказ о западной диаспоре.

Мистер Сильвера и его спутница не спускаются в неопрятный салон; они остаются на палубе, стоят лицом к ветру. Но нет ни поцелуев, ни объятий; волшебная Кьоджа теперь дальше от них, чем Китай; дама совсем не забывчива, и тигрица не успокоилась.

— И все это ты не мог рассказать ей на диване?

Из-за ветра, шума мотора, плеска волн не слышно, с какой горечью она это сказала, слова исчезают, слоги рассеиваются, так что мистер Сильвера чувствует себя вправе сделать неопределенный жест беспомощности: разводит руками и не отвечает.

Они идут молча, доходят до отеля, и тут она его спрашивает:

— А где ты выучил китайский?

Но тотчас же она входит в вертящуюся дверь отеля, как будто уже не верит, что он ей ответит, или думает, что ответ все равно не будет правдивым. И все еще в раздражении, она идет к стойке, где получает из рук ночного портье тяжелый ключ и какой-то сложенный листок. Она открывает его, бросает рассеянный взгляд и роняет листок на пол. Мистер Сильвера наклоняется, чтобы его поднять.

— Это тебе, – говорит она по инерции все еще раздраженным тоном, хотя взгляд ее полон тревоги.

На листке написано, что мистеру Сильвере звонили в 21:20. Имя не указано, только номер телефона (в Венеции), и еще нацарапано рукой портье: позвонить срочно, в любое время.

— Аа… – произносит мистер Сильвера.

Вот вызов и пришел. И я поняла, что совершенно к этому не готова; я, конечно, ждала этого все время со страхом, но как-то не принимала в расчет. Это как смерть, одно из тех совершенно неотвратимых страшных событий, в неизбежности которых ты уверен, но не знаешь, куда его поместить в ряду ежедневных случайностей жизни. Мы занимаемся делами, садимся на вапоретто, пьем кофе в баре, едим павлина, гуляем: а как можно было бы делать все это с таким тяжеленным куском свинца в сумочке?