Онлайн книга «Венецианский роман»
|
5 Это была моя обычная ребяческая идея: прибавить еще и эту церковь к мостикам и каналам, к чугунным решеткам и перекресткам улиц, ко всем вещам, «увиденным с Давидом», к которым позднее я смогу вернуться с меланхолической жадностью памяти. Но как только мы переступили порог, я поняла, что идея была неудачная. Интерьер был грандиозный, пышный, со множеством импозантных ламп и горящих свечей, но дальние углы церкви оставались в тени. Именно такой таинственный полумрак я любила всегда (кроме короткого увлечения францисканским стилем в 14 лет), но сейчас, с Давидом, это производило совсем другое впечатление. Почему все такие маленькие, подумала я сначала, и стала разглядывать людей. Их было довольно много: кто-то молился коленопреклоненный, кто-то – сидя на скамье; одни люди выходили, а другие входили и останавливались, чтобы рассмотреть картину или статую. И все казались мне крошечными рядом с монументальными пилястрами, под этими высокими сводами. В общем, снова возник наводящий тоску эффект «пирамид», и я снова погрузилась в свои мутные мысли. А затем (хотя все представлялось мне и крутилось в моей голове одновременно) и сама церковь произвела на меня травматическое впечатление: снова появилось ощущение расстояния между нами. Здесь Давид снова стал мистером Сильверой или мистером Башеви, про́клятым сапожником древней легенды. И хотя «информаторы» Раймондо пересмотрели и уточнили некоторые детали, каков бы ни был контраст между их методами, каковы бы ни были расхождения между «попутчиками», человек, стоявший рядом со мной, вынужден, в соответствии с легендой, блуждать по миру без конца и без отдыха до самого Судного дня. И в таком настроении я села на скамью. Он сел рядом. Вдоль величественных пилястров на стенах висели картины со сценами другого – гораздо более короткого – пути. Арест. Терновый венок. Крест. Святые женщины. Посредственные полотна XVIII века, почти такие же, как в коллекции Званич, подумала бы я до вчерашнего дня. Но сейчас я их видела другими глазами: более заинтересованными? глазами той эпохи? глазами очевидца? И я спрашивала себя: как их воспринимает Давид, может быть, по прошествии веков он устал думать о них? Или то, старое происшествие продолжает мучить, жечь его душу? Кем ему представляется этот Другой? Победителем? Может быть, Другой, позволив себя арестовать и приговорить к смерти, и правда заслужил свой триумф, эти бесчисленные храмы, алтари, статуи и великие произведения живописи… В то время как он, бедолага, даже не имеет крыши над головой. Я решилась спросить его: — А у тебя никогда не было своего дома? — Аа, – сказал он со своей тонкой, как травинка, улыбкой, – зачем он мне? — Но ведь ты все-таки вынужден возвращаться в разные места. Ты мог бы иметь дом, например, здесь и время от времени приезжать сюда, как делают многие иностранцы… Я могла бы заниматься твоим домом, пусть даже не встречая тебя, хочешь? — Это слишком сложно. Не имеет смысла – для того, кто всюду проездом. Но я ясно вижу, как он приезжает тысячу лет тому назад в допотопную Венецию, вытаскивает из сумки большой ржавый ключ, входит в свою жалкую низенькую лачугу, стоящую среди заборов и примитивных мостиков, переброшенных через каналы, вокруг – облака комаров, а на горизонте бесконечные тростники и пустынные островки. Внутри грубый стол, копченые рыбы висят над печуркой, простая, но чистая постель, и записка, в которой написано… |