Книга Урок обольщения, страница 4 – Валерий Шарапов

— Оформляем отношения-заказики, выделяют как положено.

— Угу. — Пельмень выставил чугунную чушку, тяжеленькую, с проточенными канавками, ровно и любовно, как масло на хлебушек, нанес серо-зеленую пасту.

Колька надел втулку на оправку, прижал, начал вращать, плавно, без рывков, восьмеркой, привычно. И придраться было не к чему, но Андрюха старался:

— Поднажми.

Колька беззлобно огрызнулся, нажимая чуть сильнее:

— Не учи ученого.

Работает паста, вылезает по канавкам кашица с металлической пылью. Колька снял детальку:

— Порядок.

— Ну да, ага, — бубнил Пельмень, а сам ветошкой протер, промыл керосином, вставил в блок, крутанул. И заурчал, как пес, довольный костью.

— Сидит? — спросил Пожарский.

— Сидит!

Чуть позже Пельмень влез в кабину, открыл подсос, нажал пару раз на педаль газа и, пробормотав поповское благословение, повернул ключ зажигания. Полуторка чихнула, но тотчас, как бы спохватившись, зарокотала ровно, будто и не болела никогда.

Андрюха заглушил двигатель, спрыгнул с подножки, хлопнул по плечу:

— Славно, славно. С меня причитается.

— Сочтемся. Так, ну что, чайку на посошок? Завтра на работу.

— Проставляюсь, — Пельмень нарезал хлеба, вскрыл консерву, достал сахар, желтоватый, крупный, выставил кружки. К тому времени, как вода в чайнике вскипела, в дверь просунулась Сонька.

Колька поднял в знак приветствия кружку:

— Софии Викторовне.

— Вольно, — разрешила девчонка.

Пельмень, намазывая тушенку на хлеб, спросил:

— Жрать будешь?

Сонька назидательно заметила:

— Грубо и невоспитанно, — и тем не менее бутерброд приняла, взяла полхарча зараз, — но спасибо.

Третьей кружки не было, поэтому Колька предложил пить из своей. Некоторое время чаевничали с сахаром, вытирая пот, выступающий от горячего, отдувались и цыкали зубами. Потом Пельмень, глянув на часы, спохватился:

— Эй, а ты что тут делаешь-то? Мать твоя голову оторвет.

— Не-а, — успокоила Сонька, грызя уже сахар, — я потихоньку. Так, а что я хотела-то… да! Там Анчутка какой-то стукнутый.

Помолчали. Пельмень подбодрил:

— И в чем новость? Он всегда такой.

— Я в прямом смысле. Лежит, охает. Я ему мамиными вонючками голову смазала, но есть такое мнение, что этого мало. Идите сами посмотрите.

…Яшка лежал на койке, стараясь не шевелиться. Голова при каждом движении так болела, что хотелось взвыть и повиснуть на потолке. Придя в себя, он своим ходом добрался до ДПР, сдал все бумаги, отчитался вполне толково — и, дойдя до койки, упал и принялся умирать.

Там, где череп кончался и начиналась шея, было горячо, липко. Яшка осторожно потрогал — шишка огромная, вроде бы корка запеклась. Глянул на руку — чисто, кровь не течет.

Голова теперь и болела, и гудела, как трансформатор, ровно и тяжело, на одной ноте, а сердце отдавалось через зубы прямо в мозги. В глотке было сухо и стоял медный привкус. Яшка кашлянул — и мир тотчас перевернулся кверху дном, потолок поплыл в сторону, стены накренились, как карточки в домике.

Вот когда пожалеешь, что один в комнате. Пить хотелось зверски, но встать никак, он пробовал уже, когда Сонька сунулась помазать чем-то. Надо просто лежать и терпеть, может, отпустит. Яшка повернулся на бок, осторожно, с трудом, боясь спровоцировать новый приступ боли. Подтянул колени к животу, свернулся калачиком. Пот стекал по виску, щекотал разбитую губу. Он слизнул его. Соленый, как кровь.