Книга Урок обольщения, страница 3 – Валерий Шарапов

— Некуда спешить.

— Это кому как.

— А что же, женат?

— Не-а.

— Тогда незачем и… торопиться, — сказала она и чуть запнулась, застеснявшись. Картавила она знатно, и эта крохотная особенность вдруг показалась остро знакомой. Он для верности хлебнул еще раз и потянулся к вуальке — отодвинуть. Она не противилась. Ну и глазища! То ли серые, то ли голубые, чуть с прищуром, ледяные — и все равно мечтательные или задумчивые, точно она тоже пытается что-то припомнить.

«Фартит. Забирает не по-детски», — порадовался он, еще раз выпил, потянул к себе.

Она подалась послушно, глядела в упор, лишь на какой-то малюсенький момент взгляд ее метнулся в сторону, ему за спину. Чуть шевельнулись губы, он угадал скорее, чем услышал:

— Нет.

Но поздно. Взорвалось в затылке, земля ушла из-под ног. Нарастающий самолетный гул в голове — и все.

… — Я же сказала — не надо. Остолоп. На, —она скинула с себя макинтош, протянула подельнику, — сверни как следует, чтобы не светиться.

— Успеется.

Тот обирал деловито, сдернул шляпу, часы с запястья, забрал портсигар, выпотрошил бумажник, собрался было выкинуть документы, но девица потребовала:

— Дай.

Он протянул:

— Что, знакомый?

— Не твое дело. — Она изучила паспорт, удостоверение, переворошила бумаги, сказала: «Хм…», приказала: — Посвети на рожу.

— Не налюбовалась?

— Делай, что говорят. Та-а-ак. Все верни обратно.

— Все?! Часы-то… Швейцария!

Она сжалилась:

— Бери, так и быть.

— Портсигар же! Серебро.

— Надписи есть?

Тот проверил, посветив на крышку, присвистнул:

— «Тов. Канунникову. За мужество, проявленное при операции „Сом“». Во как.

— Оставь.

Он подчинился без звука поперек, уточнив:

— А шмотки?

— Вот это можно.

Пока приятель паковал выигранный у речника макинтош, аккуратно, чтобы без заломов, складывал шляпу, девушка распаковала старый плащ и набросила на лежащего.

Подельник пожал плачами:

— Не майся дурью, и так замерзнет.

— Нет, он привычный.

Они ушли, оставив его лежать на скамье, точь-в-точь похож на подгулявшего пьянчугу. Пальцы свесившейся руки дрогнули, медленно сжались, ощупывая землю. Разжались. И снова сжались.

На дворе уже почти ночь, но в гараже время идет иначе, потому что с пользой. Пахнет бензином, железяками, окалиной, маслом — дышать не передышать тому, кто понимает. Колька, закончив со всеми делами (опять в библиотеке полки вприсядку пошли), проводил Олю и поволок Пельменю давным-давно заказанную им детальку, втулку распредвала. Небось пересажали всех Андрюхиных спекулянтов, неоткуда стало дефицит доставать, вот он и попросил помочь.

Пожарский два вечера после работы старался, потом удалось договориться — предоставили печь для закалки. И теперь Колька с тихой гордостью распахнул рогожку и повернул к свету, чтобы красиво сияло…

Пельмень, неблагодарная укосина, буркнул:

— Не то. Не встанет.

— Что — «не то»?! Что ты нарисовал, то я и выточил.

— Ну будя, будя.

Колькина правда, чертить он не умеет, все норовит разъяснить без книжки, на пальцах — и потому часто получается черт-те что. Андрюха сдал назад:

— Да ладно, притрем сейчас, на пару сотых. Где-то пасты малеха оставалось.

И сделал вид, что ищет. Колька тотчас остыл:

— Хорош обезьянничать. Принес я тебе и пасту, как просил.

— Отлично, — Пельмень, открыв банку, вдохнул резкую вонь, вздохнул гурмански, — ох и отличная штука! Откуда берете только.