Книга Смертельная глубина, страница 42 – Уилл Дин

— Что за стежки через ноздрю вы тут обсуждали? – спрашивает Андре, наливая себе воды из кувшина, который Бетти передали через медшлюз.

— Хочешь сказать, ты не слушал? – отвечает Джамбо.

— Если я откинусь, ребята, разрешаю вам воткнуть нитку с иголкой мне в лицо, – говорит Андре. – Убедитесь, что я не просто отрубился, ладно? Моя жена говорит, что когда я сплю, то похож на мертвеца. Так что с вас стежок. Лучше даже крестик.

Не поднимая головы, Майк произносит:

— В прежние времена многих хоронили заживо.

— В море? – уточняю я.

— Возможно, – рычит он в ответ. – Но я имел в виду сушу. Говорят, что гробы откапывали годы спустя и обнаруживали, что крышка изнутри вся исцарапана ногтями. Я читал, что кто-то даже оставил послание, написанное кровью. Как раз на тех досках, которые были у него над лицом.

Андре опускает кувшин.

— Ты опять начитался «Нэшнл Инкуайрер», Майки?

Майк берет целую ложку фруктового салата и глотает, почти не жуя.

— Многих это беспокоило. И те, кто побогаче, заказывали специальный гроб с отверстием и шнуром, который был привязан к колокольчику над землей. Они даже заранее платили сторожам, чтобы те сидели у могилы.

— Чушь собачья, – говорит Джамбо.

Майк смотрит на него, под тенью от козырька его глаз почти не видно.

— Я никогда не слышала о кладбищенских колокольчиках, – говорю я. – Колокольчики?

Майк смотрит на свой фруктовый салат.

— Некоторые люди, и мы сейчас говорим о Европе девятнадцатого века, о богатых дворянах и купцах, делали в склепах лестницы и маленькое окошко. Они платили слугам, чтобы те следили, не запотеет ли стекло от дыхания.

— Я думаю, – говорит Джамбо, – нам стоит обсудить футбол. Конкретно – «Ливерпуль».

На стене мерцают желтоватые лампочки. При таком давлении их не хватает надолго.

— Я читал о матери, которая потеряла маленькую дочку, – продолжает Майк. – Она как раз заказала такую лестницу. Спускалась в склеп и читала девочке сказки и утешала ее, если можно так сказать, когда на улице была гроза. Когда и сама мать умерла, ее похоронили рядом и заложили окошко, оставив только ступени. Я видел фотографию. Лестница, ведущая в никуда.

— Ребята, – говорю я, сдвигая остатки сыра и крекеров на одну сторону узкого стола. – Возможно, Джамбо прав. Нам стоило бы сменить тему. Я больше не могу.

У мужчин виноватый вид.

Спок открывает люк и выходит в одном полотенце.

— Сменить какую тему? – спрашивает он.

— Маленькие девочки викторианской эпохи, – строго говорю я. – Мертвые.

Спок хмурится.

Майк снимает кепку.

— Мне пора в душ.

Я прошу включить воду, чтобы принять душ. Моя косметичка не больше, чем несессеры Майка или Спока. Я мою голову и использую гель для душа без запаха. Такова техника выживания. Или, может, трусость, не знаю даже. Я всегда понимала, что должна вписаться в компанию парней и не выделяться. Давно уже решила, что буду вызываться выполнять сложные задачи, которые никому не нравятся, и пахать так же, если не больше, как мои коллеги-водолазы. Это несправедливо, но, как мама не уставала мне напоминать, жизнь вообще несправедлива, дорогуша. Будь в Северном море еще одна женщина-водолаз, я бы спросила ее, избегает ли она лосьонов и гелей с отдушкой так же, как это делаю я. Я бы поинтересовалась, как она переживает месячные в барокамере и не влияет ли давление на боль в животе. Но прямо сейчас на глубине в Северном море нет других женщин, так что я адаптируюсь и тяну лямку.