Книга Кьяра, страница 50 – Тамара Михеева

Мы с морем были заодно. Ему мешал весь этот лес, нашедший последнее пристанище в толще воды, а мне был нужен. И море радостно дарило его мне. Проржавленные гвозди, звенья якорных цепей, нежного цвета ракушки я тоже собирала. Все могло пригодиться. Мне нравилось подолгу вглядываться в каждую деревяшку и вдруг замечать, что проступает контур дома, а вот эта дощечка хорошо ляжет крышей, а эта коряга похожа на морского конька. Нравилось, что я ничего не выдумываю, не мучаю дерево, а слушаю его, всматриваюсь и иду вслед за его голосом. Так бабушка слушает свои растения, так Айша идет за малышом, так Леда Вашти наблюдает за каждым жителем острова опустошенных.

Эта работа, пусть не такая важная, как у остальных, наполняла мою жизнь смыслом и тихой радостью. Уже каждый дом на острове украшали мои поделки из леса, приплывшего морем. Иногда женщины, выросшие в Суэке, просили:

— Сделай мне улицу Стеклодувов, знаешь, тот кусочек, что от площади их дьена до водонапорной башни.

И я делала, как помнила. Улицу Стеклодувов, улицу Зеленщиков, я могла сделать даже Подкову, в которой никогда не была, если мне описывали все в подробностях или рисовали прутиком на земле. Делала, а сама все чаще думала: хорошо бы отправиться на тот базар, где продавала свои украшения мама. Но как попасть туда? И смогу ли я продать то, что смастерила?

Странно, но здесь я гораздо больше, чем в Садах, скучала по своему дому. Может быть, потому, что в Садах у меня не было выбора, я не могла их покинуть. А сейчас меня будто не было, Суэк вычеркнул меня из жизни, и значит, я была свободна. Мне очень хотелось домой. Там живут другие люди. Я знаю. Но я так хочу снова пройти по улицам, где была счастлива и беззаботна!

Я начала мастерить нашу улицу. Свой дом, дом Ульрас, дом ювелира Баче, дом Данаты, мостик, дом дьензвура… Я вспоминала мельчайшие мелочи и будто возвращалась в то время. Вырезая тупым ножом, одолженным у Тонты, окна, двери, ступеньки, я выливала в дерево свою тоску и думала: вот бы мне папин нож! Интересно, он и лоскутное одеяльце еще лежат под полом в моей комнате в Садах?

А еще мне казалось, что уж теперь-то все должно измениться, ведь я нарушила древний обычай, я не отдала королю свою силу, и как он объявил об этом народу? В городе, наверное, смятение, кто-то проклинает меня, а кто-то возносит молитвы Семипряху… Может, там начались беспорядки, может, даже восстание. Может, все родители, у которых забрали дочерей, наконец пришли к королю и потребовали ответа?

Так я бродила по берегу моря, иногда с Ньюке-Чоль, но чаще одна, крутила мамину сережку и думала о Суэке, о Данате, о Рии и Садах… Леда Вашти сказала, что тот, кто найдет слезу туатлина, может призвать его из морских глубин. А если слеза стала сережкой? А если я не сама нашла ее, а получила в дар от самого любимого человека? И знала ли об этом мама? Неужели она и правда сбежала с острова с помощью туатлина?

Нет, думаю, она не знала. Потому что тогда ей не надо было бы красть папину лодку с причалов и рисковать жизнью ради куска хлеба.

Туатлин мог увезти нас куда угодно!

Она не знала, иначе не положила бы тайком одну из его слез в папины погребальные носилки. И она бы сказала мне перед смертью, чтобы я могла сбежать из Суэка, она бы успела.