Книга Кьяра, страница 45 – Тамара Михеева

Я стала жить с бабушкой. Бабушка! Как странно называть так кого-то… Папины родители умерли, когда я была еще слишком маленькой, чтобы их помнить. У меня раньше никогда не было бабушки. Когда вечером я легла спать в ее доме, на второпях сколоченной каким-то парнем кровати, и бабушка укрыла меня одеялом, подоткнув его со всех сторон точно так же, как это делала мама, я заплакала. Тогда она запела мне колыбельную. Ту самую, что пела мама. И я шептала слова:

Я шептала слова, потому что сама бабушка Вейна не могла их произнести, она – немая.

Леда Вашти сказала, что она потеряла голос после обряда. Но мне не мешала ее немота. Она писала мне ласковые записки на дощечках и коре деревьев, но редко, надо было экономить материал для письма. И мы могли часами просто сидеть рядом и смотреть на море или молчаливо работать в ее крохотном садике рядом с домом. Это было ее дело на острове – выращивать пряные и лекарственные травы.

— Здесь все должны заниматься чем-то полезным, – сказала мне Леда Вашти еще в первый день. – Иначе нам просто не выжить. Мальчики собирают дрова, ловят рыбу. Девочки пасут коз, варят сыр, вымачивают акиру, чтобы сделать ткань для одежды… Твоя бабушка выращивает овощи и травы. Подумай, что будешь делать ты.

Я кивнула.

С бабушкой хорошо, да, но я сыта по горло посадкой, прополкой, мне этого в Садах хватило. Мне больше нравилось бродить по берегу моря, собирать ракушки, камешки и разные причудливые деревяшки, выброшенные волнами. Если я находила ракушки с моллюсками, то отдавала их Тонте. Она варила их в крутом кипятке, ловко выковыривала мясо из ракушки и поливала пряным соусом. Это было одно из любимых блюд на острове. Так что Леда Вашти согласилась, чтобы сбор ракушек стал моей работой. Теперь я могла сколько угодно бродить по берегу.

Иногда ко мне присоединялся кто-нибудь из старух, и я не была против. Я люблю старух. Они знают так много и так много умеют! И даже самые глупые из них уже мало чего боятся и никуда не спешат. Им уже не надо завидовать, строить козни, ненавидеть, подстраиваться под кого-то. Хорошо бы миром правили старухи. Я подумала об этом и тут же вспомнила Пряху. Меня передернуло.

На третий день я подслушала разговор. Я слонялась по острову без дела и, проходя мимо домика Леды Вашти, услышала, как она разговаривает с кем-то обо мне.

— …не могу избавиться от этой мысли. Зачем-то ведь Пряха это сделала! – сказала Леда Вашти, и я подкралась к окну, чтобы лучше слышать.

— Может, просто пожалела девочку? – спросил кто-то, я не узнала голоса.

— Пряха? Обряд есть обряд, Пряха не может его нарушать. И все же она оставила Кьяре сережку ее матери, не сняла, не сожгла в пасти Семипряха… Почему?

— Может, дело в самой сережке?

— Может. Или в ней, или в Кьяре.

— А ты здесь откуда? – раздалось над моим ухом, и на минуту мне почудилось, что дьензвур Садов как-то перенеслась сюда.

Я обернулась и вздрогнула. Окелия!

Она была в тусклой рубахе до колен, которые носим здесь все мы, но волосы убраны в строгий пучок на затылке, взгляд высокомерный, а губы сжаты в тонкую черту. Окелия! Я и забыла, что она тоже должна быть здесь!

И ведь не только она! И тут меня резанула такая острая боль, что я схватилась за голову. Даната! Я уже два дня на острове – и только сейчас вспомнила о Данате! Ведь она тоже где-то здесь, где-то рядом! Живая, целая, моя Даната!