Книга Школа дорог и мостов, страница 144 – Тамара Михеева

А потом пришла та женщина.

Яна встретила ее весной, недалеко от своего дома. Квартиру они снимали теперь с Настей, потому что Яна боялась оставаться одна, ей мерещились голоса и звуки. Женщина шла пошатываясь, но было понятно, что не пьяна, а измождена до предела. Она была в странной одежде, будто сбежала со съемочной площадки исторического фильма. А на руках – младенец, нескольких дней от роду.

Так мы узнали, что мать, пытаясь спасти своего ребенка, способна разорвать ткань одного мира и попасть в другой.

Яна, конечно, не смогла пройти мимо. Позвонила Насте, вместе они привели женщину с ребенком домой, накормили, помогли принять душ и вымыли малыша. Вызвали скорую и полицию. Женщина не говорила по-русски и всего боялась, особенно прикосновений. Но, увидев на столе Яны фотографию Мурашкина, вдруг оживилась, замахала руками и из лифа старинного, сильно изношенного платья, грязной грудой лежавшего в ванной, достала листок бумаги, подумала, будто выбирая, кому отдать, и протянула Яне.

Это было письмо от Мурашкина.

Вечером, когда женщину с малышом скорая увезла в больницу, а полиция допросила Яну с Настей, братство собралось у девчонок. Столько лет прошло, а каждый из них до сих пор помнит эту наспех набросанную записку:

«Заяц, я не знаю, что произошло, но, открыв дверь подъезда, я оказался в твоих пьятанских степях. Тут как раз началась война. Не могу понять только, почему опять Вандербут, ведь мы же победили его в прошлом раунде? И зачем мы его вообще выдумали? Через хофоларские горы (ты не представляешь, какие красивые они получились!) и хэл-марский лес (жуткий!) я пробиваюсь на восток, ведь Сережкин Край на востоке, а он – часть нашего мира и, значит, лазейка, возможность снова тебя увидеть».

И все. Ни слова больше.

— Надо расспросить эту женщину, – глухо сказала Яна. – Она узнала его, она его видела… Сколько времени прошло? – вдруг закричала она, будто не считала каждый день.

— Полгода, – отозвалась Настя. – Это не его сын, я уже подсчитала.

«Надо же, – удивился тогда Алехин. – А я бы и не подумал об этом». Яна захлебнулась плачем. Никто не мог ее утешить. За полгода любые слова потеряли смысл, а рыдали они все, только молча.

— Мы расспросим ее, – сказал Арс решительно.

— Она не говорит по-русски.

— Ничего. Есть язык жестов, рисование, разработаем имперский язык!

Но на следующий день Яне позвонили из больницы и сказали, что женщина умерла от открывшегося кровотечения. «Что с ребенком делать? Вы опекунство оформите или в дом ребенка отдавать?» – спросили у Яны.

И сразу стало не до поисков ответа, куда и как провалился Мурашкин.

Алехин покусал губу. Он дико устал, пока рассказывал. Но ведь нужно было сказать еще одно, очень важное. Он опять посмотрел на Кирилла. Тот пожал плечами, будто говоря: как хотите, как считаете нужным. Кирилл всегда им доверял.

— Мальчика назвали Кирилл. Фамилию дали Рогов, потому что его мать все время повторяла: «Рогавис, рогавис». Мы так и не узнали, что это.

— Хофоларская деревня, – прошептала я. – Тайрин живет там сейчас.

— Значит, скорее всего, Кирилл, ты – хофолар.

— Я шдимовец, – буркнул Кирилл, явно цитируя кого-то. – Школа дорог и мостов – моя родина.

Алехин смутился, я сжала Кириллу руку.

— Я не думаю, что мы сочинили все эти миры. Я думаю, что они и так были, а мы просто открыли нужную дверь.