Книга Поцелуй Снегурушки, страница 72 – Мария Тиамат

— А я слыхала, если плохое выпадает, это к еще большему счастью! – вдруг расхохоталась Феодора. – Будет мир и лад в семье, значит.

Аксинье казалось, что подруга наигранно бодрится, скрывая за беззаботностью испуг, ведь, как утверждали старики, в такие особые ночи, когда мир умирал, чтобы родиться заново, человек на краткий миг обретал могущество заклинать свою судьбу. А она, Аксинья, Феодоре беду ворожит… а все потому, что в собственном сердце боль перекатывается. К плохому разве хорошее притянется?

— И то верно, – подхватила Есеня. – А мне тетка Малаша вот еще какое гадание рассказала: надо постелить рушник и поставить на него кошку. Коли переминаться с лапы на лапу начнет, явится жених верхом на коне! Если ляжет, значит, будет он из соседнего села. Если убежит, увезет далече.

— Ух! Ну-ка попытаем, откуда сватов Феодоре ждать, – воодушевилась Ежена.

— Я… я принесу кошку, – вызвалась Аксинья.

Она чувствовала, что не в ладу с общим настроением, и оттого стремилась подыграть лишь усердней. Животное спокойно спало в простенке за печкой и, когда Аксинья посадила его на тканый Феодорой рушник, лениво потопталось, недоумевая, чего от него хотят. Немного поводив влажным носом и сладко зевнув, кошка свернулась на мягкой подстилке, решив, что это роскошество было приготовлено для нее.

Девицы восторженно захлопали в ладоши.

— Ну, Феодора, ничем судьба не обидела тебя! – успокаивающе проговорила Ежена. – И красива ты, и недалеко от тятеньки с маменькой осядешь, и муж у тебя не из последних будет, раз на лошади. Жди теперь!

Она ласково привлекла к себе залившуюся румянцем подругу, а Аксинья вдруг поняла, что Ежена, которая лишь фыркала над жуткими страшилками, Ежена, которая даже в быту полагалась больше на собственное разумение, чем на молитвы духам, просто хотела поддержать и ободрить тоскующую в преддверии замужества подругу.

Лучина мерно потрескивала над корытом с талым снегом, смутно освещая наполовину сотканный утиральник. Нити плотными рядами ложились одна к другой, тонкие – вроде бы множество их, а сказка не скоро сказывается. На исходе зимы мать, как и обещала, отвела Аксинью к станку и показала, как пропускать уто́к да чередовать нитеницы. Теперь старшей дочери из года в год надлежало готовить себе приданое: узорчатые рушники, рубахи, сарафаны, скатерти, простыни… Все, что однажды потребуется молодухе в собственном хозяйстве.

Челнок бегал из стороны в сторону, двигались причудливым образом подвесы хитроумного механизма, и Аксинья завороженно наблюдала, как рождается под пальцами льняной холст. За этим станком сидела еще ее прабабка, и Аксинье всегда казалось, что в неприметном перестуке деревянных реек кроется великое таинство созидания. Такое же, как и рождение новой жизни, как появление нежной зелени на спящих, оголенных после сошедшего снега полях: не было – и вдруг откуда-то взялось.

Мать время от времени подходила, оценивала добросовестность работы. Пару раз велела распустить совсем уж рыхлое полотно и начать заново, но теперь молчала, только заглядывала для порядку через плечо. Быстро схватила дочь науку. Плечи и спина с непривычки болели, но Аксинье доставлял удовольствие этот кропотливый труд, нравился рассеянный ход мыслей, бегущих вслед за утком. Она тихонько мурлыкала себе под нос и мечтала о крутошеих конях, о пышных цветах, которые расцветут однажды под ее пальцами.