Книга Поцелуй Снегурушки, страница 70 – Мария Тиамат

Ворвавшись вместе с подругами в избу Феодоры, Аксинья, запалившись, припала к протянутой кружке ароматного травяного отвара. Грудь все еще распирал рвущийся наружу беспричинный смех, но гуляние уже закончилось. Их свора собрала лакомую дань с каждого двора, потом еще немного подурачилась в сугробах и постепенно разбрелась отогреваться у натопленных печей. Феодора позвала подружек к себе: грядущей весной отец собирался сыскать ей жениха, и покидающую гнездо девицу полагалось окружать особым вниманием.

А ведь Праскуша тоже была девкой на выданье, да только не брал никто такую, увечную. И мужчину она познала ужасным, скверным способом. Воспоминание больно кольнуло Аксинью, и веселье тут же выцвело. Три месяца прошло, а она все так же мучилась угрызениями совести. Той кровавой ночью Аксинья выступила из своего укрытия, поведав старику Василью, как Сыгней вырвался на свободу и как погнался за ней с топором. Ульяшу, продолжавшую кричать, что ее муж ни при чем, посчитали спятившей. А может, та и правда тронулась умом от горя: заколотого Васильем Сыгнея похоронили, как собаку, в Скверном лесу. Несчастная баба, враз лишившаяся не только кормильца, но и возможности с достоинством проводить его в последний путь, днями бродила по двору с пустым взглядом. В конце концов ее отослали обратно к родителям, решив, что так будет лучше всего. Раздавленный печалью Прокофий перебрался в избу к младшему сыну, и все пошло как обычно.

Иногда Аксинья озиралась, и ей не верилось, что жизнь продолжается как ни в чем не бывало: отец, как и обещал, зарезал на Осенины борова, угостив всю округу; старик Пахом собирал дочери приданое, а теперь вот все село пело и плясало, чтобы к весне налился соком и народился новый год. Даже тетка Настасья перестала порывисто всхлипывать, утешившись прилепившимся под сердце новым ребеночком. Неужели именно такова власть жизни над смертью? Неизменно берет свое: угаснувшую лучинку выкидывают, а две новых зажигают.

— Эй, Синья, ты что застыла? – властно окликнула Аксинью Ежена. – Иди сюда, Феодоре на жениха погадать надо. Сейчас самая ночь для колдовства крепкая! И для себя что-нибудь наворожим. – Она хитро подмигнула, намекая на появление у Аксиньи этой осенью первых красок.

Отец в честь вступления дочери на путь женщины пообещал вырезать ей новый гребень. А мать, как только пошел снег и селяне, покончив с заготовками на зиму, начали проводить время преимущественно в избах за починкой домашней утвари, коротко бросила тянувшей кудель Аксинье:

— Пряди прилежнее, в лютень-месяц^[25] сядешь за ткацкий станок. Пора.

Аксинья так и встрепенулась: по праздникам мать доставала из сундука собственное приданое. Гладкие, без единой перетяжки скатерти и салфетки поражали затейливостью узора. Ими украшали стол, ставни, печь и лавки, и изба словно расцветала. У всех на душе воцарялось особое возвышенное настроение, когда радость возникает по малейшему поводу, а все худое обходит стороной. Отец тоже любовался искусством жены и обязательно принимался что-нибудь мастерить: или грабельки игрушечные выдумает, или туесок узором покроет, и такие ладные да нарядные они у него выходили! Казалось, чужое рукоделие вдохновляло его, побуждало откликнуться на зов красоты собственным порывом.