Книга Поцелуй Снегурушки, страница 33 – Мария Тиамат

Из-за вершин деревьев на той стороне реки показался краешек солнца. Раскаленное, точно железо в кузнице, оно расцвечивало землю и речку, золотило небо и согревало голые ступни. Сразу стало парко, и туман, разлетевшись на клочья, таял на глазах, открывая каменистый берег быстрой речки. Постепенно подтягивались и остальные соседи, гнавшие скотину на выпас. Их приветственные голоса перекликались, разносились широким эхом над долиной, славили светило и грядущий день.

Возвращаясь на двор, Аксинья чувствовала, как требовательно урчит и сжимается желудок, не получив с утра даже кружки воды. У крыльца, как назло, ее нагнал Сыгней: последний год он то и дело вился рядом, щупал своими странными глазами, так что Аксинье каждый раз становилось не по себе. Низко склонив голову, она сделала вид, что не заметила соседа, и юркнула за калитку.

В сенях уже витал сытный дух вчерашних щей, сваренных на бараньей солонине. Когда Аксинья вошла в темную, прокопченную курную^[11] избу, мать выгребала еловым лапником угли, а шестилетняя Милица грызла вчерашнюю ржаную лепешку, весело болтая ногами на лавке. Свежая квашня ждала свой черед близ устья печи. Звонко лязгало точило: отец сидел у окна, налаживая косу. В люльке кряхтел, посасывая завернутый в тряпицу хлебный мякиш, младенец.

— Ма-ам, я так есть хочу, – жалобно протянула Аксинья, но та, не поднимая головы, бросила:

— Иди задай корма свинье! Я пока хлеб поставлю и на стол соберу.

Мать кивнула на уже готовый чугунок подогретого пойла с отрубями. Огонь отблесками играл на ее сосредоточенном лице, делая его жестким и отчужденным. Милица украдкой, чтобы не заметил отец, показала старшей сестре язык. Потупившись, Аксинья забрала посудину и развернулась к выходу.

На скотном дворе уже квохтали и выискивали зерно куры. Задиристый краснобородый петух с роскошным изумрудным хвостом налетел было на Аксинью, но та схватила припасенную специально для этого случая метлу и шуганула его, заставив взлететь на забор. Злобная птица задрала голову и оглушительно заорала, будто желая навести страху на всю округу.

Сарай, куда поселили борова, располагался в дальнем конце вытоптанного загона. А дальше, за калиткой, зеленел огород и стояла у реки баня. В противоположной стороне от реки Тихомолки, ближе к лесу, высились амбары, куда по осени свозили зерно с гумна. Аксинье нравилось ходить с поручениями в амбар: воздух там витал хлебный и сладкий, а в уютном полумраке летали, точно искры, пылинки. Перемешав отруби с оставшейся с вечера в погребе пахтой^[12], она выплеснула корм в лохань, у которой тут же довольно зачавкал мохнатый боров, а в соседнюю посудину притащила ведро воды. Несколько горстей зерна, которое похуже, походя бросила птице. Желудок заурчал совсем уж жалобно, и Аксинья поспешила в дом.

За завтраком все чинно расселись вокруг стола. Помимо щей, мать подала загустевший овсяный кисель, заправленный молоком и льняным маслом, на сладкое. А отец, перед тем как начать трапезу, отложил кусочек киселя на глиняное блюдце и с поклоном поставил его на голбец^[13]:

— Отведай, хозяин милостивый, вместе с нами да храни избу в целости, а нас – в здравии!

Этот обряд он проводил в начале каждого месяца, и Аксинья, кланяясь вместе со всеми, представляла, как невидимый дух принюхивается к горячей пище и вдыхает ее пар, а затем, умиротворенный, сворачивается пушистым клубком где-нибудь за печью. Воздав почести духу, отец первым потянулся к щам, и все стали черпать по очереди, закусывая молодым луком и лепешками.