Книга Поцелуй Снегурушки, страница 30 – Мария Тиамат

Лучина звонко затрещала, озаряя сумрак спящего дома. Зажав ее в зубах, Аксинья накинула на плечи шерстяной платок и обернулась в последний раз: на полатях уже завозилась мать, пытаясь незаметно отодвинуться от младенца и, как обычно, пригревшейся рядом с ними Милицы. Отец почивал на лавке у входной двери, положив под голову ладонь.

Сени делили дом на две половины: в одной жили люди, во второй – корова с теленком. Проскользнув в хлев, Аксинья воткнула лучину в знакомую щель между бревнами и расставила крынки вдоль стены, прежде чем пройти дальше, во двор. Наружный воздух обдал ее свежестью серого предрассветного утра, заставив поежиться: обильные дожди червеня^[7] принесли с собой недолгую прохладу. Подергав пустой рукомойник, Аксинья бросилась во двор к бочке с натасканной из колодца водой, чтобы наполнить посудину.

Умывшись, она взяла подойник, плеснула туда воды и вернулась в хлев. Буренка еще сонно лежала на соломе, но Аксинья по-хозяйски толкнула ее пяткой в бок, заставляя подняться. Усевшись на небольшую скамеечку, сколоченную отцом, обмыла вымя и, позевывая, принялась за дело. Струйки горячего молока звонко ударялись о деревянные стенки подойника, наполняя воздух сладким ароматом. Под крышей чиликали свившие гнездо ласточки. С улицы доносились похрюкивание и возня борова, которого отец привез весною с ярмарки, смутное блеяние коз и овец. Хозяйство их семьи было небольшое, и покупка новой скотины стала настоящим событием, которое теперь неизменно приводило отца в отличное расположение духа.

— Вот уж как наступит осень, завялим солонины будь здоров! – приговаривал он. – То-то славные Осенины^[8] выйдут! Всех добрых людей угостим и себя не обидим.

Отец Аксиньи был крепким, работящим мужиком с густой бородой лопатой. Года три назад, когда по деревне прокатилась болотная лихорадка, его родители померли и Емельян остался полноправным хозяином избы. У Аксиньи сохранились теплые воспоминания о старичках: дед так лихо играл на балалайке, что ноги сами пускались в пляс, а в переднике у бабушки жила кукла Утешница, скрученная из яркого обрывка малинового платка. Когда у Аксиньи что-то не получалось, кукла выбиралась наружу и утешала девочку певучим старческим голосом. Не только семьи Аксиньи коснулась утрата: умер и муж тетки Глафиры, и вся семья Потапа-кузнеца, да много кто еще на деревне.

Когда подойник наполнился до краев, Аксинья напихала в его носик соломы и процедила молоко, слив в одну из крынок. Так она проделала несколько раз, пока вымя не опустошилось. Корова, зная хозяйские руки, стояла смирно и прядала мягкими шелковистыми ушами. Жирный сытный дух соблазнительно дразнил ноздри, но Аксинья спешила, помня, что дел до рассвета невпроворот.

Обвязав горлышки сосудов тканью, она опустила их в прохладный погреб в сенях: мать встанет, часть распределит по чашкам на завтрак, а с остального вечером соберет сливки. Покончив с приготовлениями, Аксинья потянулась, разминая затекшую спину. Вздохнула и, взяв хворостину, погнала буренку с овцами и козами на окраину села, где уже должен был ждать Матвейка-пастух.

В деревне хорошо помнили, что лет пятнадцать назад, когда мать Аксиньи Марфа еще гуляла в девках, во всей округе лиходеили разбойничьи шайки. Время то было тяжелое и опасное, а проезжие дороги – заросшими и непригодными для торговли. Люди не то что не мечтали о достатке, а жили под гнетом страха, что их нехитрое хозяйство может в одночасье превратиться в пепелище. Однако владыки Красного княжества одну за другой покоряли прилежащие земли и в итоге объявили их своим уделом. Вскоре после этого повсюду воцарился покой, и теперь, когда росла Аксинья, за околицу деревни мог безбоязненно выйти даже ребенок.