Книга Я попала в злую свекровь, страница 21 – Екатерина Вострова

— Матушка, ну что ты… Я же не специально! Просто повеселились после охоты, а она сразу в слёзы…

Я наклонилась чуть вперёд и посмотрела ему прямо в глаза, не давая отвести взгляд.

— Ты боишься, что теперь весь двор будет шушукаться, будто старший княжич мать слушается? — тихо, почти ласково спросила я. — Ох, Всеволод… Да ты должен Богу молиться, чтобы именно об этом и шептались! Представь, что будет, если другой слух пойдёт! Мол, старший княжич с охоты вернулся, девок целую ватагу притащил, а жену на морозе оставил. Понимаешь, что тогда будет?

Всеволод нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню.

— Что? — буркнул он, всё ещё с вызовом.

— Что-что! — жёстко отрезала я. — Скажут: видать княжич-то гулящий, чужих баб портит! — я сменила тон и заговорила ехидным, передразнивающим голосом, — Теперь любая из них через девять месяцев может смело на тебя показывать!

Всеволод резко дёрнулся, лицо пошло багровыми пятнами. Он явно представил, как именно это будет звучать из уст дворовых баб.

— Да не было у меня ничего! — почти выкрикнул он. — Я их пальцем не тронул!

— А при чём тут это? — уже жёстким голосом парировала я.

— Да при том! — вскинулся он, шагнув вперёд. — Пусть болтают, мне что, за каждым языком бегать? Я княжич, между прочим! Охота, веселье — нормальное дело для мужчины. Все так живут!

Я чуть прищурилась, спокойно давая ему выговориться. Когда он наконец замолчал, тяжело дыша, я тихо, но очень веско ответила:

— Вот именно. Ты — княжич. Поэтому с тебя и спрос другой, и интерес к тебе у людей другой. Все видели, как ты во дворе с размалёванными девками гулял, а твоя жена в одном сарафане на снегу стояла и плакала. Теперь каждая из тех девиц, если вдруг «случайно» понесёт, будет кивать именно на тебя. И что ты будешь делать? Чужого ребёнка в дом брать? Или по дворам прятаться? Никто не поверит, что ты не причем.

Я сделала паузу, мысленно усмехнувшись самой себе. Судя по тому, как стремительно бледнел Всеволод, до него мои слова потихоньку начинали доходить.

На миг мне даже стало его жаль. Всё-таки он ещё совсем молодой парень, но я тут же отогнала эти эмоции. Если не напугать его сейчас так, чтобы навсегда отбить охоту к подобным «весельям», потом будет только хуже. А раз так, то надо «дожимать».

Всеволод судорожно сглотнул и тихо, уже без прежней бравады, проговорил:

— Матушка… ну зачем ты так… Я правда ничего такого не делал…

— Репутация, сынок, вещь такая: один раз испачкаешь, потом хоть в кипятке отмывайся, — жёстко ответила я. — И если бы ты с женой ласковый был, слушал её, в обиду не давал — может, кто и поверил бы тебе. А ты что сегодня при всех устроил? Показал всему двору, что Авдотью ни во что не ставишь. На морозе оставил, отмахнулся, как от надоедливой собаки, до слёз довёл. Так кто теперь тебе поверит, что ты ей не изменял? Никто.

Всеволод опустил голову. Щёки его пылали уже не от злости, а от стыда. Он покосился на Авдотью, которая сидела рядом со мной бледная и напряжённая, и впервые за весь разговор, кажется, по-настоящему смутился.

— Авдонюшка… — глухо выдавил он, не поднимая глаз. — Прости. Я… не хотел тебя обидеть.

Авдотья едва заметно кивнула, по её лицу было видно, она сейчас в полнейшем шоке от того, что услышала.

— Одного «прости» теперь мало, сынок, — поспешила добавить я. — Чтобы люди забыли сегодняшний позор и перестали шептаться, тебе придётся очень постараться. Теперь ты будешь носить свою жену на руках. Будешь при всех показывать, как она тебе дорога: и в доме, и во дворе, и когда гости приедут. Чтобы весь двор видел: старший княжич свою Авдотью уважает и любит больше всех на свете. Понял?