Книга Тень твоих крыльев, страница 98 – Мика Моник

— Я служил Михаилу три тысячи лет. Верил, что исполняю волю закона. Охотился на Падших, потому что так было велено, и никогда не интересовался, что за этим стоит, — он помолчал. — Вчера я впервые спросил. И ответ мне не понравился.

По рядам Ищеек прокатился шёпот. Кто-то опустил голову, кто-то, наоборот, поднял её.

— Михаил отдавал приказы не для защиты Небес, — продолжил Рафаил. — Он уничтожал всех, кто мог помешать ему остаться у власти. Он называл пророчество ересью, потому что боялся потерять трон.

— Ложь, — процедил Михаил.

Он стоял у возвышения, всё ещё в белых одеждах, всё ещё с расправленными крыльями, но теперь эта белизна казалась выцветшей, как флаг, слишком долго провисевший на солнце.

— Я знал, что ты так скажешь, — спокойно ответил Рафаил. — Поэтому привёл с собой не слова. А тех, кто видел всё изнутри.

Вперёд вышли Азазель и Лера.

Азазель двигался тяжело, но уверенно. Он не сгорбился, как в тот день, когда стоял в наручах. Теперь он шёл, как воин, который пришёл не просить, а говорить.

— Михаил заключил сделку с Велиалом, — сказал он, и голос его разнёсся по саду. — Князь должен был выдать нас Небесам, а взамен получал гарантии, что Цитадель не тронут. Самоуправство должно было продолжаться. Им обоим это было выгодно: Михаилу — власть и весь свет, Велиалу — страх и беспомощность, которые держат его народ в кулаке.

— Где доказательства? — спросил один из арбитров.

— Велиал не пришёл, — ответил Азазель. — Заперся в Цитадели. Спросите, почему человек, который ещё недавно рвался свидетельствовать, сегодня боится показаться. Потому что его сделка сгорела.

Я сжала кулаки. Вот оно. Правда, которую Михаил так долго прятал, наконец вылезла наружу, и спрятать её обратно было уже невозможно.

Лера выступила последней. Она говорила тише, но каждое её слово ложилось точно.

— Михаил приказал мне следить за Майей. Я должна была докладывать о каждом её шаге, о каждом страхе, о каждом близком человеке. Он называл это службой. Я называла это службой. И только сейчас поняла, что это называется по-другому.

— Как? — спросил Гавриил.

— Предательством. Не Майи. Своего собственного света.

Она подняла голову и посмотрела на Михаила. Было видно: она наконец перестала бояться.

Гавриил выслушал Леру молча. Потом повернулся к Вере.

Она стояла у дальней колонны, всё в том же светлом платье, но теперь оно не сияло. Вера выглядела уставшей и смирившейся, будто всю ночь не спала и наконец поняла, что бежать больше некуда. Руки она сцепила перед собой, и пальцы были белыми, как камень за спиной.

— Смертная Вера, — произнёс Гавриил. — Тебя не пустили к вратам. Ты знаешь, почему.

— Знаю, — тихо ответила она.

— У тебя есть выбор. Остаться здесь, без силы. Вернуться на землю. Или уйти в Предел. Не как падшая. Как изгнанница.

Вера подняла голову. В её глазах стояло самодовольство и усталость.

— Я выберу Предел, — сказала она.

По саду прокатился шёпот, но Вера не дрогнула. Она посмотрела на Даэмона, и в этом взгляде было столько всего, что у меня защемило где-то под рёбрами. Ревность и жалость.

— Прости, — прошипела она. — За всё.

Даэмон не ответил. Только кивнул — коротко, почти незаметно. Но я знала, что это его способ сказать «я слышу».

Тишину разорвал Михаил.

— Хватит! — рявкнул он. — Это не суд. Это фарс! Вы слушаете предателей, которые топчут всё, на чём стоят Небеса!