Книга Тень твоих крыльев, страница 56 – Мика Моник

Я не забыла. Просто в последние дни из головы вымыло всё, что не касалось Ищеек, Печати и Леры. Я стояла перед отцом — живая, тёплая, невредимая — и не знала, как сказать ему, что его дочь больше не собирает вещи в старый чемодан, а выбирает между Пределом и адом.

— Я не могу уехать сейчас, — сказала я.

— Почему?

— Мама, — я уцепилась за первое, что было правдой. — Ей хуже. Я вчера была у неё. Поезжай к ней, пап. А я соберусь и наберу тебя. Позже.

Он нахмурился.

— Что значит «позже»? Я из другого города ехал не за тем, чтобы уехать без тебя.

— Поезжай к маме, — я заставила себя посмотреть ему в глаза. — Ей сейчас нужнее.

— Маме нужнее ты, Майя, — он не двинулся с места. — Давай так: я подожду. Скажи, во сколько подъехать, — и я подъеду.

Я молчала. Секунды тянулись, как резина. Я не могла сказать «через час», потому что через час меня уже могло не быть в этом городе, и в этом мире если честно. И не могла сказать «не приезжай», потому что это вызовет море подозрений.

— У неё остался незакрытый долг, — вдруг произнёс Даэмон. — По учёбе. Я ей помогаю. Это займёт время. Потом я лично довезу её до больницы. Оттуда наберём.

Отец перевёл на него тяжёлый взгляд.

— Ты довезёшь.

— Да.

— На чём? Машины у тебя я не видел.

Даэмон не ответил. И я поняла, что ещё одна такая пауза — и отец начнёт задавать вопросы, на которые у нас нет ответов.

— Пап, — я взяла его за руку, и он вздрогнул, будто очнулся. — Дай мне несколько дней. Пожалуйста. Я наберу, как только освобожусь. Клянусь.

Он смотрел на меня долго — так, что я почувствовала себя маленькой девочкой, которую ловят на вранье, но не хотят уличать, потому что любят.

— Ты что-то недоговариваешь, — сказал он тихо.

— Пап…

— Ладно, — он вытащил из кармана сложенные купюры и сунул мне в ладонь. — На такси. И на всякий случай.

— Не надо, у меня есть.

— Майя, — он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала, какая она горячая после руля. — Ты бледная, злая и смотришь на меня так, будто я застал тебя на месте преступления. Возьми. Мне будет спокойнее.

Я сжала купюры. Они были тёплыми, и от этого тепла стало ещё хуже. Потому что это было единственное, что отец мог мне дать — деньги, которые он думал, я потрачу на развлечения с парнем, а я собиралась потратить их на побег.

— Спасибо.

Он ещё раз глянул на Даэмона и пошёл к машине. У дверцы обернулся.

— Я жду звонка, — сказал он. — И позвони матери. Она места себе не находит.

— Позвоню.

Он сел за руль и уехал. Я смотрела, как машина тает в мареве, и чувствовала, как в груди разливается горячая, колючая вина. Он поверил мне. А я не сказала ему ни слова правды. Я стояла на газоне, сжимая в руке его деньги, и думала о том, что он приехал за мной из другого города, что он бросил все свои дела, чтобы увезти меня домой, а я стояла перед ним и врала.

— Он хороший человек, — тихо произнёс Даэмон.

— Да.

— И он знает, что ты врёшь.

Я резко обернулась.

— Что?

— Не про всё. Но он понял, что «долг по учёбе» — это не вся правда, — Даэмон смотрел туда, куда уехала машина. — Такие вещи отцы чувствуют. Я бы тоже почувствовал.

Я ничего не ответила. Потому что он был прав. И оттого было ещё гаже.

До общежития мы дошли дворами, мимо пустой спортивной площадки и засохших клумб. Кто-то, видимо, срезал здесь всё цветное, что осталось от весны, — теперь только серая пыль, жесткая трава да облупившаяся краска на турниках. Даэмон остался в тени старого клёна у чёрного хода, врос в неё так естественно, будто был её частью, а я поднялась на вахту.