Книга Отпечаток на бархате, страница 15 – Карен Одден

— Сможете завтра посетить Гленартуров? — спросил он, прощаясь.

— Да, разумеется, — кивнул я и взял у него адрес.

* * *

Гленартуры жили на почтенной Саутворк-сквер, в элегантном особняке за высоким кованым забором. В дом меня впустил дородный дворецкий, попытавшийся скрыть удивление, когда я попросил его пригласить графиню. Из дальних комнат доносились звуки фортепиано. Дворецкий принял мою визитную карточку, пальто и шляпу, а затем оставил одного — восхищаться двумя парами портретов, висящих напротив друг друга, словно люди, сидящие за столом. На каждом из них, написанных в стиле сэра Джошуа Рейнольдса, красовался один и тот же джентльмен суровой наружности.

Однажды я посещал Национальную галерею на Трафальгарской площади за компанию с сестрой приятеля — та училась в художественной школе Слейда^[2] и куда больше интересовалась картинами маслом, чем мною. Тем не менее я вспоминал проведенные в ее обществе часы с особой теплотой; она многое знала о живописи и передавала мне свои знания искренне и с большим энтузиазмом.

Музыка стихла, и я, подойдя ближе к одному из портретов, разглядел подпись художника. Господи… Сэр Джошуа Рейнольдс? Я повернулся ко второму, к третьему. И здесь то же самое. Вероятно, каждая из картин стоила маленькое состояние.

Из размышлений меня вырвал женский голос:

— Доброе утро!

Я обернулся и обнаружил перед собой привлекательную леди лет тридцати пяти с холодными голубыми глазами и сдержанными манерами.

— Роулинс доложил, что вы желаете со мной поговорить.

Ее голос был столь прекрасен, что напоминал жемчужину, если дозволительно подобное сравнение. Весь облик графини — от бледно-золотистых волос до расшитого шелкового шарфика — все в ней излучало утонченность.

— Д-да. Да, если можно, — пробормотал я.

Грациозно двигаясь — куда более грациозно, чем мисс Норткотт, она провела меня к двойным дверям, и мы вошли в залу с высоченным потолком. Занавески на окнах были раздвинуты, и в дневном свете я рассмотрел стены бледно-зеленого цвета, белые карнизы и изысканную лепнину. Мне в глаза также бросилась каминная полка, отделанная белым мрамором с серыми вкраплениями. Зала явно стояла пустая, однако в камине весело горел огонь.

Графиня сложила вместе кончики пальцев, словно удерживая в руках хрупкий предмет, и вопросительно на меня посмотрела.

— Леди Гленартур, — наконец начал я, — слышали ли вы о происшествии, случившемся во вторник вечером в лавке ювелира Атертона?

Она с вежливым интересом приподняла брови.

— Боюсь, меня не было в Лондоне. Я вернулась лишь вчера вечером.

— Один из компаньонов предприятия убит, и почти весь товар похищен, — объяснил я.

Взгляд графини вдруг стал сосредоточенным, словно она производила в уме подсчеты, однако лицо осталось невозмутимым. Да, проявлять сильные чувства — признак плохого тона, и все же я поймал себя на том, что восхищаюсь ее самообладанием.

— Бедный мистер Атертон, — наконец тихо вздохнула она.

— На самом деле погиб его партнер, мистер О’Салливан, — поправил ее я. — Он занимался для вас огранкой сапфирового кулона.

— Ах, да. Кулон — часть фамильного ожерелья, — отозвалась графиня. — Полагаю, ваш визит связан с его пропажей? Желаете видеть квитанцию?

— Я… да.

Я сделал паузу, удивленный ее беспечностью. Хотя, учитывая, какими богатствами обладали Гленартуры, ожерелье стоимостью более двух тысяч фунтов могло показаться графине небольшой потерей.