Книга Посмотри, наш сад погибает, страница 127 – Ульяна Черкасова

Шлёп. Шлёп. Шлёп. Всё пузо в песке, и вся рыжая морда тоже. Шлёп. Шлёп. Остановился, попил. И дальше: шлёп. Шлёп. Заметил наряжуху, вздыбился, ощерился, попятился неповоротливой толстой попой назад и запутался в собственных четырёх коротких лапах, упал, завизжал с обидой и ненавистью на наряжуху: явно она виновата в его неудачах.

Велга захихикала. Мельця оказалась права. Сложно думать о смерти, когда на твоих глазах растёт новая жизнь.

А ночью снова началась гроза.

Ветер трепал парусину, укрывавшую их от ненастья. Мишка спал беспокойно, шуршал, ворочался, попискивал. Шум заглушал тихий храп Мельци и гулкие голоса скренорцев. Скоро затихли и они. Ничего не осталось, кроме бури.

А Велга не спала, слушала, слышала, как трещали ветви деревьев. И в раскатах грома узнавала голоса. И во вспышках молний, седых, как смерть, видела… они стояли. Там, в воде.

Но не звали. Нянюшка всегда говорила: нельзя с ними ходить. Сорок дней нужно выждать. Сорок дней они могут прийти за тобой, позвать.

Снова вспышка. Они ближе? Там, в воде по колено. Белые рубахи. Белые лица.

Велга не дышала. Сжала пальцами покрывало.

— Кр-р-ра! – раскололось небо, и над бездонным озером раскатился снова гром.

Нянюшка рассказывала, как ушла её сестра. Они тогда ещё девчонками совсем были: нянюшка с сестрой. Умерла у них бабка и стала посещать во сне. Одиноко ей, тоскливо без любимых внученек. Нянюшка наотрез отказалась с ней идти и прямо во сне попрощалась с покойницей. А утром сестра рассказала, что ей снился такой же сон, только она взяла бабушку за руку…

Уже к вечеру сестра слегла с горячкой. Быстро ушла, меньше чем за седмицу.

Нельзя с ними ходить.

Нельзя.

А они стояли, смотрели. Уже ближе, у самой кромки воды.

Они ревели вместе с ветром. Тоскливо, жалобно.

— Почему не справила по нам поминки?

— Почему не отстояла у могилы три ночи?

— Почему не уберегла брата?

— Я же…

Велга закрылась с головой покрывалом, пытаясь заглушить и голоса, и гром, и собственные рыдания.

В груди, где-то под ключицей лежал камень, давил, не давал дышать, и она задыхалась, а буря ревела над головой, пока вдруг пронзительный скрип сосен не затих.

И сладко, как бывает только на рассвете весной, когда солнце вот-вот прорежет серый сумрак, запел соловей.

Велга распахнула глаза, приподняла голову нерешительно, пугливо. На траве, у полога, сидела матушка. Прежде она никогда не позволяла себе сидеть на земле, ведь так не подобает знатным госпожам. Из-под белой рубахи выглядывали босые ноги. Матушка считала, что ноги женщине нужно беречь. Это кметки ходили круглое лето босиком, и ступни у них были грязные, грубые, мозолистые, как и их руки. Родовитой девушке так не годится.

По яркой, сочной траве стелился туман. Он был пушистый, кучерявый, как облака.

— А ты разве…

Договорить она так и не смогла. Слова застыли на губах. Но матушка и без того поняла.

— Да, Велга, я мертва.

— Тогда как?..

Слёзы снова выступили на глаза, и голос стал писклявым. Велга скуксилась и поймала строгий взгляд матери, поспешно взяла себя в руки, присела и выпрямила спину. Во взгляде Осне промелькнуло одобрение.

— Теперь я здесь.

Она поднялась и пошла. Не позвала за собой. Велга взволнованно оглянулась, чтобы проверить, не проснулись ли Мельця и Мишка, но те мирно спали и ничего не слышали.