Книга Ствол и артефакт, страница 73 – Андрей Левицкий

* * *

Рыжего деда, как выяснилось, звали Илья Львович, и он был тут кем‐то вроде трактирщика, заведовал этим двухэтажным «постоялым двором» и гнал из бурака самогон на заднем дворе. Дед его не продавал, а за так наливал всем желающим, потому что денег в поселке не водилось, но все поселяне, обрабатывающие землю, следящие за живностью или охотящиеся в окрестных лесочках, обязаны были каждую неделю притаскивать в трактир что‐то съестное, а еще иногда помогать Илье Львовичу по хозяйству.

— Садитесь в питейном зале, молодые люди, – предложил старик, провожая нас по лестнице вниз. – Поужинаете?

Никита кивнул:

— Да, нам бы поесть.

— Хорошо. А воду можете взять в бочонке.

Я произнес:

— Злой сказал, Долина тут у вас. Что это за Долина?

— Просто Долина, – донесся сверху голос Марьяны. Она вышла из комнаты сталкера и прикрыла за собой дверь. – Безвыходная, потому что наружу пути нигде нет. Так откуда ты меня знаешь? – обратилась она ко мне, догоняя нас на ступеньках.

— Я Ваню Пистолета знал, когда ты еще с ним жила, маленькая совсем. Он моим скупщиком был.

— Ваню… – протянула она. – Я его совсем не помню. Что с ним теперь?

Мы достигли помещения, которое Илья Львович назвал питейным залом. Старик показал на один из грубо сколоченных столов и ушел, шаркая ногами.

— Застрелился, – ответил я на вопрос девицы. – После того, как ты пропала. Он же, считай, ради доченьки только и жил, деньги копил, все для нее… – Говоря это, я поглядывал на Марьяну. Выражение красивого лица почти не изменилось, когда она услышала про смерть отца, и это вполне подтвердило мнение, которое у меня успело о ней сложиться.

— Застрелился, значит…

— Ага. Он с ума сошел, как ты исчезла. Ну, не совсем, но… В общем, такая глухая депрессия началась, вот он в конце концов «пээм» себе в рот и сунул. А ты куда тогда подевалась, Марьянка? Тебе сколько… тринадцать лет было? Четырнадцать?

Мы сели под окном, сквозь которое была видна все та же площадь. Люди уже разошлись, только двое мужиков вели под уздцы запряженного в телегу Безумного.

— А я сбежала! – ответила она. – Мимо парни из «Воли» проезжали как раз, обоз из грузовиков, и я с водителями… Потому что надоел он мне! С батей жизни не было никакой, он меня в комнате запирал и бил.

— Он тебя любил, – вставил я.

— Любил и бил, да? Не нужна мне такая любовь!

— Ну ладно, а сюда как попала? – спросил Никита.

Выражение Марьяниного лица изменилось, стало почти ласковым, а голос – мурлыкающим. Блеснув на Пригоршню глазами, она ответила:

— Да я потом… ну, с сержантом одним жила. Не настоящим сержантом, он себя так называл просто. Он в «Воле» был, в группировке их, мы в лагере обитали, далеко, аж за Смолью. Потом на нас «Честь» напала, большая бригада, на броневике и с огнеметами. Почти всех поубивали, и сержанта моего… А я сбежать успела, ночью, по лесу… За мной собаки погнались слепошарые, и, пока от них убегала, попала в какие‐то горы. Вижу вдруг – деревья закончились, земли нет, каменный склон вместо нее. Собаки куда‐то подевались, только что выли, лаяли рядом совсем, а потом раз – и пропали. Я стала спускаться… И здесь очутилась, в Долине.

Она замолчала, когда к столу подошел Илья Львович с тарелкой в руках. В тарелке оказалась посыпанная укропом вареная картошка.